Под моими пальцами холодеют гладкие клавиши цвета слоновой кости. Скорбные ноты Canon in D плывут по комнате, пока я играю для чудовища, стоящего у меня за спиной. Неотступная, давящая тень Эмиля ложится всё ближе, накрывая клавиши. Одного только запаха его цветочного мыла для бритья достаточно, чтобы меня затошнило. Сквозь него я улавливаю и едкий запах порохового дыма. Наверху гремят выстрелы, по полу сыплются гильзы. Канонада постепенно стихает, пока я не дохожу до конца пьесы, и тогда остаётся лишь мучительно прекрасное затухание последней ноты. А потом… тишина. И эта тишина страшнее любого шума.
Мысли о Ксавьере гудят у меня в голове. Он должен быть где-то рядом. Я должна встретиться с ним у моста. Мои спутанные мысли и молитвы мечутся одна за другой, и я вздрагиваю, когда пальцы Эмиля убирают волосы с моей шеи. Он наклоняется и прижимается губами к коже. Я не двигаюсь, но пульс бешено рвётся от страха и отвращения.
Эмиль отрывает губы от моей шеи и опускается рядом со мной на скамью, спиной к клавишам, лицом ко мне.
— Ты так прекрасно играешь, прямо как ангел, Симона.
— Ты веришь в ангелов, Эмиль? — спрашиваю я.
Я даже не помню, как решила это сказать, но слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их удержать.
— Разумеется. Один сидит рядом со мной.
— Я имею в виду настоящих ангелов.
Мне не следовало этого говорить. Это его разозлит.
— А ты?
— Нет.
— Почему же?
— Если бы ангелы существовали, тебя бы не было.
Правда, которую я не собиралась произносить.
— Миру нужен я, чтобы избавить его от несовершенств.
— Кто ты такой, чтобы судить кого бы то ни было?
— Тот, у кого вся власть.
Его ладонь касается моей кожи и скользит по щеке. Опускается ниже. Кончики моих пальцев ложатся на ткань его брюк. Я веду ими вверх по его бедру, глядя, как расширяются его зрачки, пока мои ногти не упираются в мягкую кожу кобуры. Ладонь Эмиля накрывает мою грудь. Из меня вырывается тихий всхлип, прежде чем я успеваю проглотить подступившую к горлу желчь. Я провожу рукой по гладкой коже, ощущая, как тёплая поверхность сменяется холодом металла. Сердце колотится так сильно, что отдаётся в рёбрах.
Эмиль тянется к спинке моего платья. Ловко вынимает верхнюю пуговицу цвета слоновой кости из петли воротника. Меня мутит. Мы смотрим друг другу в глаза. Я нащупываю рукоять его пистолета. Вторая пуговица выскальзывает из петли. Я отвожу руку назад, тяжёлый металл скользит по коже кобуры. Дрожащим большим пальцем снимаю предохранитель. Нащупав спусковой крючок одним пальцем, другой рукой отвожу затвор. Он со щелчком возвращается на место.
Руки Эмиля замирают — он узнаёт звук взведённого «Люгера».
— Ты собираешься выстрелить…
Я упираю дуло ему в рёбра. Жму на спуск. Раздаётся сухой щелчок — и ничего. Он не стреляет. Не отрывая от него взгляда, я снова хватаюсь за затвор. Он остаётся в верхнем положении, показывая, что магазин пуст. Я всё равно дёргаю его и снова нажимаю на спуск. Опять ничего, только затвор возвращается наверх. Я поднимаю глаза на Эмиля. Он забавляется.
— У нас заканчиваются патроны. Я отдал свои обоймы Акселю, чтобы он расправился с прислугой. Как видишь, у меня самого пуль не осталось.
Я не могу проглотить застрявший в горле ком.
— А я-то думал, ты любишь меня, Симона.
— Нет, — слышу я собственный шёпот. — Я тебя ненавижу.
— Разве это не одно и то же?
— Нет. Даже близко нет.
Жёсткая пощёчина отбрасывает мне голову в сторону, и я слетаю со скамьи. Ударившись о пол, я подтягиваю ноги под себя, пытаясь хоть как-то быть готовой вскочить. Его «Люгер» вылетает у меня из руки и, закрутившись, останавливается под столом.
— Жаль, — произносит Эмиль. — Я люблю тебя. Ты мне дорога.
Ладонью я прижимаю пылающую щёку и смотрю на него снизу вверх.
— Ты любишь мучить меня. Это не одно и то же.
Он встаёт со скамьи, нависая надо мной.
— Для меня — одно.
Он поднимает трость, прислонённую к роялю. Серебряная волчья голова на набалдашнике блестит в свете окна.
— Ты стала дерзкой. Почему? Словно кто-то дал тебе надежду. Так и есть? Ты надеешься, Симона? Думаешь, враги освободят тебя?
Я не отвечаю. Но боюсь, что всё написано у меня на лице. Потому что да — я надеялась. Я поверила британскому солдату, который теперь меня бросил.
Я поднимаюсь, опираясь рукой о стол, и начинаю пятиться. Он следит за каждым моим движением. Неловкой рукой я сбиваю керосиновую лампу. Она падает, верхушка отлетает. Эмиль переводит взгляд на расплывающееся по столу пятно. Я отступаю от него, а ноги сами несут меня к двери в коридор. Эмиль подхватывает со стола нижнюю разбитую часть лампы. Смотрит на меня. Одним движением руки швыряет в мою сторону масло. Оно пропитывает перед платья, брызжет мне в лицо и на руки. Я зажмуриваюсь, стараясь, чтобы оно не попало в глаза. Почти вслепую вытираю лицо рукавом.
— Ты надеешься, Симона? Молишься о спасении? Ждёшь, что кто-то отнимет тебя у меня теперь, когда мы отступаем? Неужели ты думаешь, что я когда-нибудь тебя отпущу?
Он ставит обломок лампы обратно на стол. Рядом лежит коробок спичек. Он проводит по нему пальцами, а потом берёт в руку. Кровь отливает у меня от лица. Он открывает коробок и вытаскивает спичку. Колени дрожат, но я заставляю себя идти.
Гонимая ужасом перед безумцем за спиной, я налетаю на стул и опрокидываю его. Выставляю руки вперёд, на ощупь пробираясь через комнату, пока глаза жжёт от слёз. Наконец нахожу двери и распахиваю их. В коридоре тихо. Пусто. Ладони скользят по штукатурке стены, пока я ищу путь к кухне. За мной по каменному полу тянется звук волочащейся ноги. Я шарю рукой по задней двери, нахожу засов, распахиваю её. Тяжело навалившись на перила, спускаюсь по каменным ступеням к булыжной дорожке.
В конце проезда смутно маячат фигуры солдат, грузящих последние вещи в грузовики перед эвакуацией. Я избегаю их и сворачиваю к каретному сараю. Впереди вырастает деревянная сдвижная дверь. Я слышу, что Эмиль идёт за мной. В отчаянии я всем телом наваливаюсь на дверь и сдвигаю её по рельсе. Узкий косой луч света прорезает темноту внутри. Помещение почти пустое. Наверху, на чердачном ярусе, осталась только пара тюков соломы. Под ногами сырые булыжники. Чёрная птица садится на балку под крышей. Я вбегаю внутрь и тяну дверь обратно. Пытаюсь задвинуть засов, но Эмиль снаружи снова распахивает дверь. Он кричит своим людям, чтобы ехали к следующему месту без него — он их догонит. Двигатели грузовиков рычат и постепенно стихают вдалеке.
Я дышу судорожно, но остаюсь стоять на месте. Отступать больше некуда. Эмиль сдвигает дверь за нами. Света из окна под самым фронтоном достаточно, чтобы всё видеть, но он всё равно чиркает спичкой. Открывает стеклянный колпак настенного светильника и подносит к фитилю огонь. Комната вспыхивает тёплым светом.
Он смотрит на меня сверху вниз так, будто я насекомое, которое нужно раздавить, пока оно не успело заразить мир. Нижняя губа выпячивается, оттягивая рот вниз.
— Симона, я очень в тебе разочарован. Ты не только попыталась убить меня — ты ещё и убежала.
— Ты не разочарован. Ты оскорблён. Ты считаешь, что я должна тебя любить.
— Ты и должна меня любить! — рычит он. — Я столько трудился, лепя из тебя идеальную женщину. Ты должна быть мне благодарна!
— Я должна тебя убить, — говорю я, даже не пытаясь скрыть яд в голосе.
— У тебя не хватит сил меня убить. Ты принадлежишь мне.
— Внутри меня есть целый мир, до которого ты никогда не доберёшься!
Эмиль медленно начинает обходить меня кругом, будто примеряясь. Я хочу остаться невозмутимой, но колени слабеют, руки дрожат. От страха меня подташнивает, и вся моя храбрость утекает прочь. Эмиль рассекает воздух тростью — раздаётся жуткий свист. Я вздрагиваю. Я слишком хорошо знаю, каково будет, когда удар всё-таки придётся на меня. Жестоко.
— А-а, значит, ты всё ещё меня боишься.
Он останавливается передо мной так, чтобы я видела его самодовольную улыбку.
— А теперь я хочу, чтобы ты меня умоляла.
Мне не нужно уточнять, о чём. Я и так знаю: о жизни. Всё моё тело начинает трястись.
— Пожа…
Его кулак врезается мне в верхнюю губу, вдавливая её в зубы. Мягкая плоть разрывается. Кровь стекает между передними зубами. Металлический вкус пачкает язык. Голова отлетает в сторону. Я падаю на землю, больно ударяясь о неровный кирпич. Эмиль нависает надо мной.
— Вставай. Я ударил не сильно.
Но он ударил сильно, и сам это знает. Потом берётся за трость и начинает наносить удары по спине и ногам.
— Вставай.
Я моргаю. Из глаз текут слёзы. Новые удары врезаются в меня, отдирая душу вместе с плотью. Я не могу остановить боль. Дыхание хрипит в груди. Рёбра ноют так, будто вдавливаются мне в лёгкие. Мне удаётся подняться хотя бы на колени. Шершавый кирпич режет их. Какая-то часть меня спрашивает, зачем я вообще пытаюсь шевелиться. И ответ пугает: я всё ещё хочу жить. Но в этот раз я уже почти не верю, что получится. Обычно он умел сдерживать свою жестокость. Теперь же контроль ускользает. Он отдаётся тьме внутри себя, и это закончится только тогда, когда от меня останутся куски.
Трость обрушивается мне на руки, которыми я закрываю голову и лицо. Кости в кисти ломаются. До меня смутно доходит, что я кричу, пока он не бьёт меня кулаком в живот. Воздух рывком вылетает изо рта. Я падаю навзничь и вижу его над собой. Все звуки становятся приглушёнными. Эмиль что-то говорит. Наклоняется ко мне и трясёт за плечи. Его лицо нависает прямо передо мной. Я щурюсь. Веки уже опухли. Из рассечённого лба в них течёт кровь. И вдруг звук с грохотом возвращается.
— Ты беременна? — требует он, и в его глазах мелькает отчаяние.
Он касается пола рядом со мной, поднимает руку — ладонь вся в моей крови.
— Скажи мне!
Он снова трясёт меня.
— Ты носишь моего ребёнка?
Из меня хлещет кровь, заливая бёдра, пока живот судорожно сжимается. Я стону.
— Моего ребёнка, — хриплю я. — Никогда не твоего.
Эмиль яростно ругается.
— Почему ты не сказала мне? Ты сама во всём виновата! Я бы не ударил тебя туда, если бы знал.
Он проводит окровавленной ладонью по моему лбу, убирая волосы назад.
— Ты не можешь меня оставить, Симона.
Вокруг темнеет. Его лицо расплывается. Он снова начинает меня трясти так, что у меня стучат зубы.
— Почему ты не сказала, что носишь моего ребёнка?
Он боится. Я ускользаю от него.
— Никогда не твоего. Только моего.
Я смотрю через его плечо. Сквозь щель в приоткрытой двери падают мерцающие золотые искры — как светящаяся пыль. Среди этого света ко мне летит перо цвета угля. Оно мягко ложится на распухшую щёку. Мутный взгляд проясняется. По обе стороны от Эмиля, который стоит надо мной на коленях, возникают огромные тёмные крылья. Чья-то большая рука смыкается на его шее, перекрывая воздух. Эмиля рывком отрывает от меня и поднимает в воздух ангел. Я моргаю. Ангел душит моего мучителя одной рукой, и его серые крылья бешено бьют воздух.
Лицо Эмиля синеет. Он царапает, бьёт по чужому кулаку, пытаясь оторвать его от горла. Клубнично-светлые волосы падают на лоб растрёпанными прядями. Лицо искажено мукой, ноги беспорядочно дёргаются. У тёмноволосого ангела на лице — жажда возмездия. Он стискивает зубы и сжимает пальцы сильнее, дробя Эмилю позвоночник. Руки Эмиля повисают. Ноги перестают биться. Ангел что-то говорит ему — звучит почти как музыка. Крылья всё ещё работают, а свободной рукой он берётся за голову Эмиля и выворачивает её под неестественным углом, ломая шею. А потом прекрасное существо просто отрывает ему голову, и кровь брызжет на пол и стены. Он отпускает тело, и оно с грохотом падает на камни спутанным комом. Кровь моего мучителя смешивается с моей в одной луже.
Всё ещё зависая в воздухе, ангел поворачивается ко мне. Я смотрю в его глаза — зелёные, как летнее поле.
— Ты не чувствуешь боли, — говорит он мне по-английски.
Его глубокий голос отзывается прямо у меня в сознании.
Вся боль исчезает, растворяется, будто её никогда и не было. Но шевельнуться я всё равно не могу. Я сломана.
Его крылья шуршат. Он опускается рядом, но они продолжают двигаться, тревожа воздух вокруг меня. Наклонившись, он поднимает меня с холодного булыжного пола. Моя щека ложится на его обнажённую грудь, оставляя на идеальной коже алые полосы. Я слышу мощные удары его сердца. Моё бьётся всё медленнее, и я жадно хватаю воздух ртом. Он взмывает с нами вверх и опускается на чердачную площадку. Очень осторожно кладёт меня на солому. Его руки быстро проходят по моему телу, проверяя раны. Я знаю, что это должно причинять боль, но боли нет.
Низкий рык затемняет его лицо. Идеальный рот кривится от ярости, когда его рука касается моих рёбер. Я чувствую, как он двигает осколок кости — так, как не смог бы, будь она цела. Раздаётся неприятный всасывающий звук.
Я не могу дышать.
Глаза в ужасе распахиваются. Он мгновенно возвращает ребро на место. Дыра, которую он открыл, сместив кость от лёгкого, тут же снова закрывается. Ангел берёт меня на руки. Садится, прислоняясь спиной к пыльной стене, и устраивает меня у себя на коленях. Я смотрю вверх, на открытые балки под крышей. Он убирает с моего лба слипшиеся от крови волосы. Я сильно кашляю. Кровь проступает у меня на губах.
Его глубокий голос вибрирует в груди.
— Тебе нужно с кем-то попрощаться?
Тонкой, едва слышной нитью голоса я спрашиваю:
— Я умираю?
— Да. Я не могу тебя спасти.
Я думаю о Николя — о его прекрасных карих глазах, мальчишеской улыбке, о том, каким он был добрым, каким идеальным. Когда-то я хотела провести жизнь в объятиях мужа. Но это так далеко теперь. Жив ли он вообще где-то там, снаружи?
Надеюсь, я больше никогда не увижу Николя, думаю я. Из-под ресниц скатывается слеза.
Он бы никогда не понял, что я уже не та, в кого он влюбился. Я больше не она. Я делала вещи, о которых он не должен узнать. Вещи, которые он никогда бы не простил. Я бы больше не смогла смотреть ему в глаза. Я сломана. Я думаю о Ксавьере… о моём британском офицере. Ему было нужно, чтобы я осталась здесь и добыла сведения, чтобы сорвать эвакуацию оружия моего врага. А взамен он обещал помочь мне сбежать, когда придёт время. Узнает ли он вообще, что со мной случилось?
— Нет, — выдыхаю я. — Никого нет.
Мне холодно. Губы дрожат.
— Там, куда ты идёшь, боли не будет, — тихо говорит ангел и гладит меня по волосам.
— Куда я иду?
— Домой.
— Ты звучишь так, будто тебе грустно…
Я снова кашляю, чувствуя вкус крови.
— Почему тебе грустно?
— Потому что я хотел бы уйти туда вместе с тобой.
— Ты хочешь домой?
— Больше всего на свете.
— Тогда пойдём со мной.
— Мне нельзя возвращаться, пока меня не позовут. После того, что я только что сделал, я больше никогда не попаду домой.
— Ты сделал что-то плохое?
— Я нарушил закон.
— Как?
— Я охочусь на зло. Это место притянуло мою добычу слишком близко к себе. Тот, кого я хотел уничтожить, помогал человеку, которого я прикончил там, внизу. — Он едва заметно кивает в сторону Эмиля. — Я ждал, когда падший вернётся. Byzantyne никогда не бывает далеко от своего подопечного.
— Byzantyne… — повторяю я имя, которое странно ложится мне на язык, будто я уже его знала.
С усилием я поднимаю холодные пальцы и кладу их ему на щёку. От неожиданности он отстраняется. Но через секунду сам подаётся обратно в мою ладонь, накрывает её своей рукой и удерживает на месте. Наши взгляды встречаются.
— Мне нельзя вмешиваться в человеческие жизни, — шепчет он, будто признаётся в грехе. — Я увидел, что человек Byzantyne делает с тобой, и должен был уйти. Но не смог. Только не в этот раз. После того, что он с тобой сделал, он не должен был жить. Он должен был умереть. Единственное, о чём я жалею, — что это было недостаточно мучительно для него.
— Эмиль был плохим, — шепчу я, будто стараясь успокоить его.
— Гнилым до самой сердцевины, — соглашается ангел. — За его душой придут только ангелы Шеола.
— И за мной тоже? — спрашиваю я.
Он качает головой.
— Нет. Не за тобой.
Меня заливает волной облегчения от этой абсолютной уверенности, с которой он это говорит.
— Как тебя зовут?.. — едва выговариваю я.
— Тш-ш… — пытается унять он меня, переплетая наши пальцы. Моя рука соскальзывает с его лица, и он удерживает её в своей.
— Твоё имя, — настаиваю я хрипло.
— Рид.
— Рид.
Его имя звучит как благословение.
Вдруг вокруг нас гремит чудовищный раскат грома, так что каретный сарай содрогается. Даже после того как звук стихает, с балок сверху осыпается пыль.
— Что происходит? — спрашиваю я, и в глазах у меня вспыхивает страх.
— Я разгневал Рай. Они идут за мной.
— Почему?
— Я убил человека.
— Он убивал меня. Ты меня защитил.
— И я сделал бы это снова.
— Что с тобой будет?
— Меня казнят.
— Что? Но ты же хороший!
— Правда? Я уже и сам не знаю. Кажется, я пробыл здесь слишком долго.
— Почему ты сделал это ради меня? Почему вообще пытался меня спасти?
— Я хотел, чтобы всё закончилось… хотел вернуться домой, в Рай. Но этого так и не случалось. А потом я увидел тебя… следил за тобой… и понял — мы с тобой одинаковые. Оба застряли в этом колесе, и оно всё крутится и крутится.
Ещё один чудовищный раскат грома прокатывается вокруг нас, сотрясая основание сарая. Я вздрагиваю — и в этот миг с неба сквозь крышу ударяет мощный луч света прямо туда, где я лежу на руках у Рида. Он ослепительно яркий, но в нём нет тепла. Глаза у меня закатываются — и я понимаю. Всё становится ясным. И вместе с ясностью на меня наваливается звериный страх. Я никогда не смогу победить Эмиля, если всё останется как есть. В каждой будущей жизни мне суждено быть его рабыней. Моё существование — это бесконечная битва с ним, а все оружия на его стороне, кроме одного — любви.
Я могу перестать с ним бороться в любой момент. Могу сдаться и остаться в Раю. Но если я не проживу ещё одну жизнь и не побежу Эмиля, я никогда больше не буду с Ксавьером. Если я не вернусь, мне не нужен будет ангел-хранитель. Его отнимут у меня. Вот цена за то, чтобы быть с моим Ангелом: чудовищная смерть — снова, и снова, и снова…
Свет исчезает. И тьма после него кажется ещё гуще — особенно из-за того знания, которое он оставил после себя.
Я смотрю на Рида. Этот ангел Силы пытался спасти меня, даже рискуя собой. Он хотел изменить мою судьбу только потому, что больше не мог смотреть, как Эмиль причиняет мне боль. Совсем скоро сюда ворвутся божественные ангелы, и у них будет для Рида лишь одно — месть. Он не переживёт этого. Он нарушил закон, спасая меня. Шеол тоже потребует расплаты за то, что он сделал с Эмилем. Он больше никогда не увидит Рай. Он перестанет существовать.
Я высвобождаю пальцы из его руки. Хватаюсь за его крыло, обвивая кулаком шелковистое серое перо. Вырываю его и сжимаю в кулаке.
— Я вернусь за тобой, Рид. В следующей жизни я найду тебя. Клянусь. Жди меня! Я не дам им причинить тебе боль!
Рид гладит мою распухшую щёку.
— Ты не сможешь меня спасти.
— Смогу, — обещаю я. — Однажды ты вернёшься домой.
Ангелы врываются внутрь вместе с бурей, завывающей снаружи. Они влетают сверху, проламывая крышу, окна и дверь. Целый рой зависает в воздухе посреди сарая. Чёрные крылья Тронов и ярко-синие крылья Херувимов бьют воздух вокруг нас. Рид осторожно снимает меня со своих колен и усаживает у стены, прислоняя к грубым деревянным доскам. И в ту же секунду, как он отпускает меня, двое херувимов с львиными чертами налетают на него и уносят в воздух. Он позволяет им это. Принимает свою судьбу. Из толпы выходит херувим с золотыми волосами.
Кошачьи глаза херувима впиваются в Рида, пока он говорит на ангельском:
— Ты несёшь ответственность за смерть этого человека?
Он указывает на изломанное тело Эмиля на булыжниках внизу.
— Да, — отвечает Рид.
— Ты нарушил ангельский закон.
— Да.
— И знаешь, что наказание за это — смерть.
— Я понимаю последствия своих поступков.
— Почему ты так глупо отдал свою жизнь?
— Глупо ли было вмешаться? Я больше не вижу это так.
В его глазах — усталость, накопленная веками.
— Я божественный ангел. Мой долг — бороться с Шеолом… а они побеждают. Тебе стоит только выйти наружу, чтобы это понять. Невинных убивают самыми ужасными способами.
— Ты не можешь менять законы!
— Почему? Для чего они нужны, если не защищают невинных?
— Всё, что ты сделал, — это создал долг перед беззаконием!
— Не только это. Я подарил Симоне несколько последних мирных вдохов в этом мире.
— Зачем? Она и так умирала! Она уходила домой!
— Я следил за ней, пока выслеживал свою добычу — Byzantyne, её злого ангела-хранителя. — Рид указывает на безжизненное тело Эмиля. — Её стоило спасти. Этот мир в ней нуждается. И единственное, о чём я жалею, — что не успел. Слишком поздно.
— Почему ты хотел удержать её здесь? Почему хотел изменить её судьбу?
Рид медлит. Смотрит в мою сторону. Челюсть у него каменеет.
— Я… она была нужна мне здесь.
— Нужна? Ты… любишь эту душу? — недоверчиво спрашивает херувим. — Ты хотел, чтобы она осталась с тобой!
— Любовь? Что мне известно о любви? Я ведь всего лишь ангел Силы, не так ли? — Рид сводит брови. — Но я с радостью отдал бы свою жизнь, лишь бы избавить её хотя бы от одного мига боли. Так скажи мне сам: что это, если не любовь?
— Не твоя обязанность.
— А должна быть.
— За это божественное нарушение ангельского закона должна быть уплачена цена Шеолу. Ты заплатишь долг, когда прибудут делегаты Фермопил. Мы уничтожим тебя у них на глазах.
Рид остаётся неподвижным, принимая приговор и глядя смерти в лицо так, будто она давно уже была предрешена. Божественные ангелы кружат вокруг него, готовые разорвать его на части в ту же секунду, как будет отдан приказ. Он ещё раз смотрит в мою сторону. Наши взгляды встречаются.
Я поднимаю в воздух серое перо Рида, смятое в руке. И с последним, умирающим вздохом произношу на ангельском всего одно слово:
— Чемпион.