Длинные косые тени ложатся на тёмно-красные, расшитые гобелены в коридоре — ровно как столбы забора. Этот проход с высокими узкими окнами ведёт в Archive Room. И то, что я знаю в поместье Gancanagh каждый закоулок, совсем не делает его менее жутким — скорее наоборот: я привык видеть это место ухоженным, живым, полным движения. А сейчас по комнатам валяются битое стекло и поломанная мебель, как в братстве после последней вечеринки семестра.
Аня снова трёт нос, пытаясь хоть немного притушить жжение от сладкого, приторного запаха Gancanagh. Если бы я не был на неё так люто зол, мне бы стало её жалко… но при нынешних раскладах это только заставляет меня ухмыляться.
Холодные, мелкие капли дождя мягко ложатся мне на щёки, когда я выхожу из темноты внутренних коридоров корабля на серую, низкую, пасмурную палубу. Я плотнее запахиваю тёмный бушлат, ветер подхватывает рыжие пряди волос. Медленно подхожу к лееру над водой.
Первые доклады Рида и его группы хорошие, но в уюте «командного пункта» серафимов мне стало нечем дышать. Я представляю, как Рид, Рассел и Зефир бродят по тенистым комнатам замка Бреннуса — и я не могу ни усидеть на месте, ни нормально соображать. Я почти не думала о том, что подумают серафимы, когда резко ушла с их совещания. Это они настояли, чтобы я сидела рядом с ними. Так что прямо сейчас улучшать их мнение обо мне — не в приоритете.
Впервые я вижу ирландское побережье. Его скалистый, изломанный силуэт заставляет меня дрожать от дурного предчувствия. Сейчас мне даже трудно представить, как Ганканахи могли так долго жить здесь — и чтобы никто не понял. Холодные, покрытые мхом строения будто кричат о своём существовании. Я всматриваюсь в тени между осыпающимися камнями и представляю, как там шевелятся ползучие, неживые фэйри, цепляясь за скалу и дожидаясь, пока наш корабль подойдёт ближе.
Я поднимаю лицо к небу и позволяю дождю смывать с меня ледяной пот страха, выступивший на лбу.
— Силы не знают, что делать с Аней, — говорит Зефир, подходя ко мне и останавливаясь рядом с баскетбольным кольцом. Видимо, он застал меня за тем, как я пялюсь на Аню: она стоит вместе с Брауни и Булочкой у стола с угощением — в двух площадках отсюда. Этот корабль устроен как люксовый лайнер, только с возможностями линкора. Как мне сказали, он почти не заходит в порты: его обслуживает постоянный поток кораблей-спутников, которыми распоряжаются и которые содержат Силы.
— В смысле? — спрашиваю я у Зи, замечая, что Булочка всё-таки дожала его и заставила прийти на пляжную вечеринку в бордшортах и шлёпках. Мне и надеть-то было нечего, кроме того, что дала Брауни, так что я тоже при полном «пляжном параде».
Огибая угол к машинному отделению, я слышу, как кто-то шмыгает носом, а потом — икает. Уголок губ сам собой ползёт вверх, потому что эту икоту я знаю. Я протискиваюсь через металлическую дверь и прислушиваюсь: за переборкой снова ик.
— Уходи, Рассел, — говорит Эви, когда я сажусь рядом с ней на пол.
— Ты сейчас просишь меня пройти мимо девы в беде. Такой груз вины я не потяну, — отвечаю я.
Сдёрнув с себя футболку, протягиваю её Рыжей. Она берёт с таким видом, будто делает мне одолжение. Натягивает — футболка прикрывает полотенце и почти до колен свисает.
— Спасибо, — бурчит она. — Тебе не обязательно оставаться.
— Ага… ну, может, я тоже хочу спрятаться, — пожимаю плечами, вспоминая Аню в соседней каюте.
— Не-а. Но знаешь, что реально крипово? Он выглядит моложе меня, — говорю я легко. — Спорим, я бы его завалил.
Рыжая закатывает глаза:
— Ага, Расс. Ты дерёшься с Тау — и это вообще никак не добавит странности этой ситуации. — Но улыбается.
— А как насчёт второго… Коула? — спрашиваю я.
— Коул Мартин? — уточняет она. Я киваю, и её голос становится подозрительным: — А что? Что опять натворила «Холодная Мизерия»?
— Он всю дорогу сюда «подлетно» заговаривал Аню, — отвечаю я, и в собственном голосе слышу раздражение.
По лицу Рыжей видно: не поняла.
— Он был слишком близко к ней в полёте и трещал громко, будто ему надо перекрикивать двигатель… только никаких двигателей не было, — объясняю я. — И я не понимал, что он ей втирает, потому что он говорил на языке ангелов.
— Они просто разговаривали? — осторожно спрашивает Рыжая.
— Ну… да, — признаю я. — Но как он с ней разговаривал… весь такой свойский и гладкий, типа: «я ангел, я умею…» — я осекаюсь, потому что Рыжая вдруг начинает хихикать.
— Чего? — спрашиваю я и тоже улыбаюсь. — Я так прикидываю: нам с тобой скоро придётся кому-нибудь башку снести — показать, что мы тут не новенькие, ясно?
— И что мы не собираемся терпеть их шенанигены? — подхватывает она и снова икает.
— Вот именно, — соглашаюсь я. — Надо показать, что мы сами по себе не пустое место.
— То есть ты хочешь сказать, что мне надо собраться и перестать реветь? — спрашивает Рыжая и прикусывает губу, чтобы не вылезла обиженная «уточка».
— Господи, ну ты посмотри на себя, — говорю я мягко и стираю ей последнюю слезу. — Вся такая трагичная и красивая. Но нам нужен план.
— План? — она тут же настораживается.
— Нас тащат обратно в змеиное гнездо. Мы оба знаем, что это значит, — говорю я.
— Все наши ангелы там уязвимы, — отвечает Рыжая, моментально ловя мысль. И от одного слова «план» она уже сидит ровнее.
— Мне это не нравится. Эти холодные твари знают там каждый дюйм. Мы видели поверхность, когда были там, но…
— Магия Gancanagh уходит глубоко, — заканчивает она.
— До костей, Рыжая, — соглашаюсь я. — Нам надо перестать думать, как люди и ангелы, и начать думать, как фейри.
— Но их магия на ангелов не действует, — возражает она.
— Не-а. Но они там всё заминировали. Ты показала им, как работают порталы, и им это понравилось так сильно, что они, скорее всего, пропорталили к чёртям весь замок. Я и раньше там чуял магию, а теперь она, наверное, везде. И то, что ангелов магией не шлёпнешь, не значит, что эти хитрые черти не используют её, чтобы подобраться к ним — достаточно близко, чтобы коснуться.
— Как Деклан и ребята в Доминионе, — выдыхает Рыжая, распахнув глаза.
— А если они сумеют обратить одного из нас, у них появится идеальная машина убийства: все будут колебаться, прежде чем убивать «своего», — добавляю я, и лицо Рыжей белеет. Я тут же давлю дальше, чтобы не дать ей утонуть в ужасе. — Первое, что мы делаем, как доберёмся: обходим комнаты одну за другой и ищем всё… неправильное. Теперь, когда их вонь на меня не действует, мне будет проще чуять другое, — объясняю я, надеясь, что план отвлечёт её от главного: мы ведём её обратно в её клетку.
— Это может сожрать год нашей жизни, — мрачно говорит она, понимая, какой огромный замок у Бреннуса и что ловушки могут быть везде.
— Придётся быстро. Иначе начнётся охота на наших, — отвечаю я. — Бреннус умнеет, приспосабливается. Он уже почти снял тебя с этого корабля.
— А ты, Рассел? — Рыжая смотрит на меня испуганно. — Что будет, когда Бреннус поймёт, что тебя кусали куда больше, чем меня?
— Тогда он хлопнет конфетти и устроит меня на роль своей праздничной программы, — отвечаю я.
Её глаза расширяются.
— Мы должны защитить тебя, Расс! Ты не можешь идти с нами! — выпаливает она, вскакивая.
— Тише, Рыжая. Мы тут просто разговариваем — ты и я, — говорю я успокаивающе и тоже поднимаюсь. — И вообще… где, скажи на милость, спрятаться от магических тварей? — спрашиваю я риторически, потому что мы оба знаем: они найдут нас где угодно.
— Он не может тебя забрать! — говорит она и тычет в меня пальцем.
— Чёрта с два он меня заберёт, — соглашаюсь я. — Я, может, и новичок в этой магии, но догоняю быстро.
Я раскрываю ладонь и шепчу себе под нос слова. Над ладонью вспыхивает маленький шарик света. Я швыряю его в стену — он начинает носиться вокруг и рикошетить, как резиновый мячик. Когда шарик отскакивает рядом с моей головой, я заставляю его зависнуть на секунду — и он взрывается дождём из Твинки.
Рыжая поднимает одну с пола.
— Как ты это сделал? — смеётся она.
— Да ничего сложного. Твинки в это время года как раз «в сезоне», — ухмыляюсь я.
— Я люблю тебя, Расс, — внезапно говорит Рыжая и шагает ко мне, обнимая крепко-крепко, утыкаясь лицом в грудь.
Я обнимаю её сразу — почти на автомате — и глажу по мягким волосам. В сердце что-то подпрыгивает, как всегда, когда она рядом… но чего-то не хватает. Я не рвусь сорвать с неё одежду и заняться с ней любовью прямо тут, на полу машинного отделения, и вот это как раз странно. Я целую её в макушку — нежно, по-дружески, — и в этот момент у меня в животе начинают скакать сверчки. Те самые, которые появляются, когда Аня…
Из дверного проёма доносится низкое рычание. Мои крылья выстреливают из спины, и я тут же толкаю Рыжую себе за спину, становясь в защитную стойку. Но через секунду я вижу: у Ани чёрные крылья распахнуты в ответ на мои. Если судить по её изумрудным, яростно сверкающим глазам, она просто в бешенстве. Рид держит её за плечо, будто на случай, если она решит, что «хватит».
Рид говорит Ане что-то на языке ангелов. Она поворачивает голову и прожигает его взглядом, а потом обрушивает на него и на меня целую лавину слов, и я краснею, хотя вообще не понимаю, что она говорит. Но то, как она трясёт передо мной пальцем, намекает вполне однозначно.
Я оборачиваюсь и вижу лицо Рыжей. Она совсем побелела, глядя на Рида. А у него… такое выражение я не видел с Крествуда: сдержанная ярость.
— Эй, что тут сейчас произошло? — спрашиваю я у Рида. — Ты же понимаешь, что мы просто разговаривали? — добавляю я, показывая жестом на нас с Рыжей.
— Это «просто разговор»? — тихо отвечает Рид. — Становится всё сложнее отличить.
У меня тоже в голос лезет злость:
— Ты думаешь, это соблазнение… сейчас? Здесь? В открытом море, когда Gancanagh пытаются стащить её с корабля, а её отец объявился, чтобы заявить на неё права? — спрашиваю я, чувствуя, как мне будто в лицо бросили сомнение в моей порядочности.
— Я его обняла… это я, — говорит Эви из-за моей спины. Она выходит и становится рядом, теребя руки перед собой, и от этого мы выглядим виноватыми, хотя виноватыми быть не должны.
Лицо Рида становится пустым, а потом он спрашивает:
— Как тут можно устоять, когда он принёс Твинки?
Рид отпускает Аню и выходит. Рыжая протискивается мимо меня и бросается за ним, оставляя меня один на один с Аней.
Я шаркаю ногой, чувствуя себя преступником, который впервые в жизни реально невиновен.
— Зачем ты здесь, Аня? — спрашиваю я, понимая, что она меня не поймёт. Я тру лоб — начинает ломить. — Этот мир только сердце тебе разобьёт.
— Ты разбиваешь сердце. Ты всё выбрасываешь, — отвечает она сразу, руки на бёдрах, и смотрит на меня так, будто я — грязь под ногтем.
— Ты… понимаешь меня? — выдыхаю я.
— Булочка и Брауни — помогают Ане, — резко отвечает она. — Учат слова и… — она вытаскивает карманный словарь из заднего кармана узких низких джинсов, — и Вебстер.
— Ну… хорошо, — говорю я. — Значит, ты умная. Тогда поймёшь и это. Я тебя не знаю, — продолжаю я, потому что злость внутри вспыхивает от самой ситуации. — Вообще не знаю.
— Ты не пытаешься знать Аню, — отвечает она напряжённо.
— Верно. Я не хочу тебя знать, — соглашаюсь я. Я не хочу этого разговора сейчас, но раз она давит… может, лучше так. Мне надо, чтобы она ушла до Ирландии. Её не должно быть рядом. И если убрать причину, по которой она здесь, может, она уйдёт куда-то безопасно.
— Значит… это complication? — спрашивает она тихо.
Её гладкие чёрные крылья убираются и ложатся за спиной.
— Не complication. Это стена между нами, — отвечаю я.
— Тогда… я убираю стену, — говорит она и делает шаг ближе.
Я поднимаю ладонь:
— Мне нравится стена.
Она замирает и наклоняет голову, будто переваривает. Потом с совершенно пустым лицом поднимает два пальца:
— Это two complication.
— Тогда вот тебе номер три: я хочу, чтобы ты ушла, — говорю я твёрдо, и слежу за её лицом. Оно почти не меняется. — Я тебя не люблю и никогда не полюблю. Так что… набей себе новую татуировку или что там у вас принято в таких случаях.
Я указываю ей на грудь — туда, где под одеждой на коже у неё выжжены багровые крылья.
— Это blindness, — говорит она тихо, беспокойно. — Ты не видишь, что мы есть, — добавляет она, обозначая жестом себя и меня.
— Только не говори мне, что ты одна из тех психованных девиц, которые не умеют слышать слово «всё кончено», — бросаю я самым жёстким тоном, на какой способен.
И тут её пустая маска трескается: боль и растерянность проступают настолько явно, что мне скручивает живот.
— Что есть “psychotic”? — перебивает она. Раскрывает словарь и начинает искать слово. — Напиши мне.
— Сумасшедшая… ку-ку, поехавшая, псих, — перечисляю я максимально грубо. — Non compos mentis…
Она резко втягивает воздух, будто я её ударил. Веки сужаются над зелёными глазами.
— Аня Throne… THRONE, — рычит она и бьёт себя кулаком по груди.
Потом снова срывается на язык ангелов — отчитывает меня так, что даже без перевода ясно, куда мне предлагается пойти. Через пару минут она возвращается к английским словам — к тем, что у неё есть.
— Ты уходишь и говоришь: “I be back for you”. Это делает тебя liar, не меня non compos mentis — cra-zee.
Она тяжело дышит, вся дикая и яростная… экзотическая, невозможная, пугающе красивая. Чёрные волосы волнами спадают по спине, щёки розовеют от эмоций.
Держи курс, мужик, — говорю я себе мысленно, коротко подбадривая. Потому что её притяжение — как крюк под рёбра.
— Мне не нужен спаситель с разбитым сердцем, — говорю я и тычу в неё пальцем.
Она моментально выпрямляет спину, губы стягиваются в тонкую, жёсткую линию.
— Да. У меня есть глаза. Я вижу, чего ты хочешь сейчас, — говорит она и делает шаг назад.
А сверчки в животе отчего-то заставляют меня, наоборот, хотеть шагнуть к ней.
— Хорошо, — киваю я, но меня мутит. — Значит, ты скоро уйдёшь.
— Я решаю, что я делаю, — отвечает она.
Не думая, я хватаю её за плечо, удерживая, когда она разворачивается.
— Ты сойдёшь с этого корабля.
— Этот ангел больше не принадлежит тебе, — тихо говорит Аня. — Ты отвергаешь… выбрасываешь… ты не… — она запинается, подбирая слова. — Ты не думать, что Аня делает.
— Ты ошибаешься. Я буду думать, что ты делаешь, потому что пока ты здесь — ты моя ответственность. Тебе надо уйти отсюда и вернуться домой, — говорю я, и пальцы сжимаются на её руке.
— Ты думаешь, ты знаешь много? — бросает она с презрением. — Ты baby рядом с Аня. Я сама о себе.
— А я знаю, что не отстану, пока ты не уйдёшь, — отвечаю я, наклоняясь ближе.
— Твои слова wrong, — говорит она растерянно. — Я не понимать. Ты говоришь “не хочу тебя”. Я говорю “я сама”. Ты хочешь, чтобы я далеко… почему тебе важно, здесь я или не здесь? Я больше не буду мешать.
— Мне мешает видеть тебя здесь, — уточняю я.
Она выдёргивает руку и складывает руки на груди — защитно.
— Почему? Я сказала: я оставляю Рассела в покое, бегу за Эви… — её рот кривится, будто она пробует что-то горькое. — У меня нет дома, куда идти, — признаётся она тихо. — Я никого здесь не знаю… я очень не понимать. Жнецы предлагали помочь Ане… Брауни добрая.
— Потому что я не хочу, чтобы ты здесь была. Значит, ты не можешь остаться. И Брауни — моя подруга, а не твоя, — отрезаю я.
Мне приходится сжимать руки в кулаки, чтобы не обнять её, когда я вижу, как в её глазах мелькает трагедия — и тут же прячется.
— Ты бы отказал Ане в любой помощи? — она смотрит шокированно.
— Ты сказала, что справишься сама. Докажи, — отвечаю я.
Горечь в моём голосе не потому, что я так думаю, — а потому что мне приходится это говорить. Наоборот: мне почти отчаянно хочется её утешить. Но тогда я не защищу её. Мне надо держать её подальше от Бреннуса.
— Я не знаю тебя… ты не мой aspire… в другой день ты бы помог Ане… ты любишь меня… ты делал бы, чтобы я чувствовала себя безопасно в своей коже, не так — ugly… чужая, — её голос будто захлёбывается.
— Я поговорю с Зи. У него есть места, где можно остановиться. Он знает кучу ангелов. С тобой всё будет нормально, — говорю я грубо.
— НЕТ! — Аня хмурится. — Это будет как corrosion, медленно есть меня. Хватит говорить. Ты только ранишь. Ты пытаешься разрушить. Я найду путь без тебя.
— Отлично, — огрызаюсь я, но грудь сжимает так, что больно.
Она кивает один раз. Потом спрашивает:
— Тогда… ты хочешь видеть Федр сейчас?
— А? — я не понимаю, о чём она.
— Ты говоришь: Аня не твоя. Ты говоришь Федр — он снимает твою метку с меня, — отвечает она, и вдруг выглядит бледной и очень усталой.
— Мне что… нужно сделать? — спрашиваю я, и внутри что-то сворачивается, как будто сердце умирает.
— Ты говоришь: Аня не aspire… ты должен отпустить меня, — говорит она сжатым голосом.
— Это правда… то есть… мне надо сделать это прямо сейчас? — спрашиваю я, и почему-то меня прорывает яростью: как она вообще могла такое сказать сейчас.
— Да. Это то, что ты должен сделать, чтобы вернуть твою Эви. Ты говоришь слова и делаешь конец нашего знакомства, — отвечает она.
— Я вообще-то сейчас занят — я планирую нападение на Gancanagh, — раздражённо говорю я и провожу рукой по волосам.
Аня выглядит растерянной и раздавленной. Только качает головой.
— Когда время придёт к тебе, да?
— Да. Когда у меня будет время, — бурчу я. — Ты будешь в порядке.
Я повторяю это снова, не удержавшись, когда она идёт к двери.
Она замирает, но не оборачивается. Потом уходит — и это хорошо, потому что я сейчас всё равно не могу сказать ничего больше. Вместо этого я сминаю в руке металлическую ручку двери у переборки — от злости. Сажусь на пол, опускаю голову и думаю: я вообще ещё знаю, кто я теперь?
Не знаю, сколько я так сижу в этой тесной железной норе, но когда поднимаюсь, ноги деревянные. Я медленно иду обратно к своей каюте — и почти у двери чувствую, как Брауни и Булочка подходят по бокам. Обе цепляют меня под руки, будто конвоируют на казнь. Я поднимаю брови: они в купальниках и в откровенных пляжных накидках — при том, что снаружи мы уворачиваемся от айсбергов. Но я ничего не говорю: единственную футболку я только что отдал Рыжей.
— На словечко, — строгим тоном говорит Брауни, затаскивая меня в свою каюту и захлопывая дверь.
— «Ловушка» — это слово. «Задержанный» — тоже слово, — сообщаю я, когда они обе прислоняются к двери, скрестив руки, и выглядят ещё злее.
— Мы тебя знаем, Рассел, — цедит Булочка. — Ты рыцарь до мозга костей…
— До идиотизма, — подхватывает Брауни, как обвинение.
— И ты у нас слабак на женщин, которым плохо, — продолжает Булочка.
— Огромный слабак, — добавляет Брауни, постукивая каблучком по полу.
— Какой у тебя план, ковбой? Где ты взял чёрную шляпу? — прищуривается Булочка.
— Это вы о чём? — тяну я.
— Хватит строить деревенщину, — предупреждает Брауни. — Мы знаем, какой ты хитрый…
— Хитрый, — кивает Булочка.
— Вам придётся объяснить, о чём вы вообще, — говорю я, тяну время, пытаясь понять, что им отвечать.
— Похоже, Расселу не помешает время с русалками, Брауни, — с «доброй» улыбочкой говорит Булочка.
— Или с ундинами, — шипит Брауни.
— Чего вы от меня хотите? — вздыхаю я.
— Начнём с Эви и поднимемся до Ани, ладно? — говорит Булочка. — Я никогда не видела, чтобы Рид и Эви ссорились. Не соглашались — да. Но ссорились — никогда.
— Они… ругаются? — удивляюсь я. И вдруг мне неприятно от этой мысли.
— Ругаются, — подтверждает Брауни таким «стыдящим» тоном, что у меня аж уши горят.
— Из-за тебя. Что ты сделал? — спрашивает Булочка и морщит нос, будто я воняю.
— Мы обнялись… и я поцеловал её в макушку — утешающе, не по-взрослому, — вываливаю я сразу. — Я бы так сделал, если бы любая из вас ревела в сопли.
Брауни и Булочка переглядываются — и чуть сдуваются.
— А, — тихо говорит Булочка.
— Я могу идти? — спрашиваю я, чувствуя себя так, будто выиграл раунд, но война впереди, если не ретироваться прямо сейчас.
— А Аня? — спрашивает Брауни, и я на секунду закрываю глаза. Они учуяли кровь и пошли добивать. — Выкладывай.
— Ей надо уйти, — говорю я таким тоном, что сам себя узнаю: командным.
— В смысле «уйти»? Она твой aspire, — возражает Брауни. — Я сама проверяла знак привязки. Это твои крылья…
— Без вариантов, — добивает Булочка.
— И что? — взрываюсь я. — Я её вообще не знаю! Совсем. Вообще никак!
— Так узнай, — говорит Брауни так, будто я туплю.
— Сейчас? Это должно случиться прямо сейчас? — я провожу рукой по волосам, уже на грани. — Это нельзя отложить до того, как мы убьём Бреннуса? До того, как избавимся от всех этих мерзких тварей, что ходят за нами по пятам?
— За тобой всегда, скорее всего, будут ходить какие-то мерзкие твари, — философски замечает Брауни.
— Ты их по природе своей провоцируешь, — соглашается Булочка.
— Не как Бреннус. Он только и мечтает подобраться к Ане. Если он хоть пальцем её коснётся… — я обрываю.
— Она станет его миньоном, — заканчивает Брауни.
— Его sclábhaí, — мрачно говорю я.
— Вот она, белая шляпа! — радостно вскрикивает Булочка и толкает Брауни локтем.
— Я ТАК И ЗНАЛА! — ликует Брауни. — То есть ты сказал ей «уходи», «ты мне не нужна», чтобы она оказалась вне опасности!
— Очень по-старомодному, Рассел, — говорит Булочка.
— Прям «Тёмные века встречают…» — и дальше она говорит что-то на языке ангелов, я не понимаю.
— Да-да, очень… — Брауни тоже бросает какое-то слово на языке ангелов и кивает.
— Ладно, я… — я пытаюсь повторить это слово, у меня получается каша, я пожимаю плечами, а они обе ухмыляются. — Я могу идти?
— Не-а, — говорит Булочка, хмурясь.
— Даже не мечтай, — соглашается Брауни.
— Почему? — вздыхаю я.
— Ты устроил большую проблему, — заявляет Булочка.
— ОГРОМНУЮ, — добавляет Брауни.
— Ты не можешь отвергать Throne, — предупреждает Булочка.
— Ты вообще в своём уме? — хохочет Брауни, но глаза серьёзные.
— Да нормальный это план! — настаиваю я. — Я говорю ей уйти. Я сжигаю мосты, убираю шанс на «помириться». Значит, она в безопасности!
Я смотрю, как их хмурость становится глубже.
— Ужасный план, — говорит Брауни.
— Худший, — соглашается Булочка.
— Почему?! — я уже рычу от бессилия.
— THRONE, — говорят они хором.
— Ну и что? — бурчу я. — Вы же все ангелы. Чем она настолько отличается от вас?
Они фыркают одновременно.
— Карма — это то, чем они живут, Рассел, — сочувственно говорит Булочка.
— У них всё — круг, — добавляет Брауни. — «Что посеешь — то пожнёшь». И это личное.
— Очень личное, — подтверждает Булочка.
— Ты сделал это личным, — продолжает Брауни.
— И что вы мне говорите? — настораживаюсь я.
— Ты её игнорируешь, — говорит Булочка, — и тебе прилетает в десятикратном размере.
— Чего?
— Ты сказал «уходи», и она может уйти так далеко, что ты больше никогда её не увидишь, — объясняет Брауни.
И внезапная боль — боль, которой я не ожидал, — сдавливает грудь.
— Или она может оказаться так близко… и никогда больше не позволить тебе к ней прикоснуться, — добавляет Булочка.
— Или она просто сойдёт с этого корабля и уйдёт до того, как Gancanagh вообще успеют к ней подойти, — отвечаю я.
— Ух… мне почти его жалко, — говорит Булочка Брауни.
— Да вы… вообще поплыли, — вздыхаю я и отмахиваюсь. — Я многое видел. Я кое-что знаю. И я не хочу, чтобы она была здесь.
— Ну ла-а-адно, — тянет Булочка.
— Великолепно, — поддакивает Брауни.
— Я обожаю фейерверки, — говорит Булочка и отходит, распахивая мне дверь.
— Большие, шумные, с огнём, — добавляет Брауни.
— Всех цветов радуги… Слушай, Брауни, это ж делает Аню… типа свободной, да? — хитро щурится Булочка.
— Полагаю, ты права, Булочка, — сияет Брауни.
— Когда ты снимешь свою метку с Ани, Рассел? — интересуется Булочка.
— Нельзя все эти формальности оставить на «после боя» с Gancanagh? — бурчу я.
— Зачем ждать? — спрашивают они хором.
— Потому что я не хочу разбираться с этим сейчас! — огрызаюсь я.
— Тут что-то есть, — сразу улавливает Брауни.
— Ты что-то к ней чувствуешь, — соглашается Булочка.
— Я не знаю, что я чувствую, — отвечаю я честно. — Мысль, что она останется, делает мне больно, а мысль, что она уйдёт… путает меня.
— Тяжесть любви… — шепчет Брауни и смотрит на меня так же, как тогда, когда мы сидели запертые в подвале той злой церкви. — Ты должен быть уверен, что ты её не любишь, прежде чем отпустишь, Рассел. Нельзя просто попросить Федра снять привязку между вами, не понимая, что вы значили друг для друга. И она заслуживает честного объяснения, почему ты хочешь, чтобы она ушла прямо сейчас.
— Потому что ты не можешь заставить её делать что-то — она сама себе ангел, — добавляет Булочка.
Я мрачно смотрю на них.
— Но если я скажу честно, и она решит остаться, я потеряю шанс убедить её уйти.
— Упря-ямый, — тянет Булочка.
— Психо-о-о, — напевает Брауни.
— Вы обе держите рот на замке насчёт этого разговора, — говорю я жёстко. — Я не хочу, чтобы вы разболтали это Ане.
Булочка ахает:
— Рассел! Мы — само воплощение деликатности.
— Мы Жнецы! — добавляет Брауни, будто это всё объясняет.
— Ага… ну и хорошо, — бурчу я и выхожу в коридор.
Булочка высовывает голову:
— Мы будем за тебя молиться!
— Тебе это пригодится, — внушительно добавляет Брауни.
— Мы ещё можем помочь. Приходи на нашу пляжную вечеринку — завтра, на баскетбольных площадках по левому борту! — кричит Булочка мне вслед.
Я только качаю головой, как будто это им молитвы нужны.
Сноски
Gancanagh — фейри/народ, использующий мощную магию и порталы.
Throne — ангельский чин («Престол»). (Вариант 2: «Трон» — если по контексту будет лучше звучать как статус, а не как чин.)
