Курорт, который выбрала Булочка, просто волшебный — по крайней мере, для меня. Ангелов он впечатлил куда меньше: вероятно, потому что за свою жизнь они успели побывать во дворцах по всему миру, так что их мнение должно быть куда объективнее.
Массивное лобби отеля больше похоже на баварский охотничий домик: большие панорамные окна выходят прямо на склоны. В дальнем конце вестибюля — огромный каменный камин, рядом сложена такая гора дров, что его можно топить всю ночь напролёт.
Пока Булочка оформляет нашу бронь, я подхожу к окнам. По меркам большинства горнолыжных курортов здешние горы не такие уж большие — это не Альпы, но для меня это идеальное место, чтобы отключиться. За стеклом вижу группу подростков: они несутся на сноубордах вниз по склону и встречаются внизу. Их беззаботный смех — то, как они поздравляют друг друга, хлопают по ладоням, подначивают — почти шокирует меня.
Я и забыла, что такое вообще бывает. Что существуют люди, которым интересно только одно: выучить новый трюк, чтобы впечатлить друзей.
Я прислоняюсь к стеклу. До меня долетает обрывок фразы — кто-то ругается на «испорченный воздух», который помешал ему на трубе. Они отстёгивают доски и идут к подъёмникам. Я слежу за ними, касаясь пальцами холодного стекла, иду по лобби, не отрывая взгляда, пока могу видеть их в окне… а потом они исчезают.
Когда они пропадают из виду, меня накрывает разочарование. Скорее всего, они были моего возраста — но я не чувствовала себя юной. Мне захотелось пойти за ними, попросить научить меня снова быть юной, потому что я забыла, что это такое. Я позволила части себя ускользнуть сквозь пальцы — и теперь не знаю, как вернуть её обратно. Или, может быть, дело не только в этом. Может быть, я просто забыла, как быть человеком — просто человеком. Я даже перестала называть их «людьми», потому что хочу быть одной из них. Но я не одна из них. Сейчас — не одна. И, может быть, уже никогда не буду.
И с удивлением я понимаю, что мне грустно из-за утраченной человечности — даже несмотря на то, что я благодарна своему развитию: теперь я могу побеждать Рида… теперь, когда я нашла его.
Рид сзади обнимает меня, и, увидев его отражение в стекле, я крепче прижимаюсь к нему.
— О чём задумалась? — уткнувшись мне в шею, спрашивает Рид.
— Когда? — уклончиво отвечаю я.
— Только что. Ты выглядишь… потерянной, — в голосе у него нежность.
— Я не потерянная. Ты нашёл меня, помнишь? Я просто думала о том, как сильно буду доставать тебя на склоне своим курением. Для тебя это может оказаться очень неприятным, так что лучше подготовься к худшему, — несу я всякий бред, лишь бы спрятать настоящие мысли.
— Эви, ты ведь не серьёзно, — улыбается он.
— О, ещё как серьёзно. У тебя нет шансов, — говорю я, прижимаясь лбом к его груди.
— Ты права: против тебя у меня никогда не будет шанса, — отвечает он — и я всё-таки улыбаюсь.
— Видишь, — говорю я и слышу его смех.
— Окей, всё готово, — говорит Булочка. Я поднимаю голову с груди Рида, и мы поворачиваемся к ней. — Коттедж готов. Нам просто нужно следовать карте.
— Мы не останемся в отеле? — растерянно спрашиваю я.
— Нет. Мы решили, что что-то более личное будет намного лучше, — объясняет Булочка, пока мы возвращаемся к автомобилям.
Мы едем по лесной извилистой дороге — и она выводит нас к потрясающему уединённому коттеджу. С другой стороны впечатляющих холмов он выглядит сказочно. Кедровая крыша припорошена свежевыпавшим снегом. Все окна и двери — закруглённые, с коваными ставнями. У каждой спальни — своя терраса, а сзади есть общая терраса с открытым камином.
Рид глушит двигатель, а я сижу на пассажирском сиденье и не могу пошевелиться.
— Великолепно, — выдыхаю я. Коттедж был просто потрясающим. Я не могла представить более романтичного места.
— Эви, ты заставляешь меня хотеть показать тебе весь мир… Если ты так реагируешь на маленький домик в лесу, то что ты скажешь, когда увидишь Версаль? — спрашивает он с любовью в голосе.
— Я не знаю, Рид… но это правда мило, — улыбаюсь я.
Открывается дверь припаркованного перед нами чёрного «Рендж Ровера», и Зефир выходит со стороны водителя. Он обходит машину, помогает Булочке выбраться, страстно целует её, а потом подхватывает на руки. Я в шоке смотрю, как он несёт Булочку к двери коттеджа — и они исчезают внутри.
— Ты это видел? — спрашиваю я Рида.
— Да, — отвечает он.
— Ох… где я была всё это время? — вырывается у меня.
— Твои мысли были заняты другим, — говорит он, поднимая мою руку и прижимая к губам.
— Я думала, Воины не пересекаются с Жнецами (в смысле — как пара; прим. пер.), — говорю я, всё ещё пытаясь уложить это в голове.
— Ну… нам, как правило, трудно находиться рядом друг с другом. Ты это видела: большинство божественных Жнецов ужасно надоедливы.
Я фыркаю и смеюсь, а он продолжает, улыбаясь:
— Это правда. Жнецам необходимо постоянно говорить о радуге, солнечном свете и счастье. У Воинов, как правило, нет счастливых чувств. Если мы находимся с ними рядом долго, нам частенько хочется разорвать их на части. Но Булочка… она не похожа на других. Она может зависать с нами, говорить о стратегии и тактике — и ни разу не упомянуть радугу.
Я смеюсь.
— Ты шутишь, да? Булочка никогда не будет говорить о радугах, а Брауни… на такое вообще не способна, — добавляю я, представляя, как Брауни не станет тратить на это дыхание.
— Нет, я не шучу. Булочка и Брауни — самые странные Жнецы, которых я встречал. Они не соответствуют шаблону: не всё время весёлые и игривые. Это меня изумляет, — говорит он так, будто обдумывает какую-то задачу.
— Ты хочешь сказать, в них больше, чем мы видим? — тревожно спрашиваю я.
— Эви, Зи обычно обрывает Жнецам крылья, а не сидит с ними в одной машине. Но Булочка — не тот случай. Он не может насытиться ею. Она и Брауни — исключение, — говорит Рид. Потом добавляет, чуть усмехнувшись: — Но вокруг тебя мы все ведём себя странно. Так что, может, это реакция именно на тебя.
— Мы очень интересная компания, да? — говорю я. Он приподнимает бровь, и я продолжаю: — Смотри: у нас есть пара Жнецов, которые ведут себя не как Жнецы. Есть Воин Зи, чья сильная сторона — стратегия и войны. Полукровки — я и Рассел, между высшим рангом Серафимов и самым низшим рангом человечества. И ты — самый совершенный ангел из когда-либо созданных, который может контролировать людей посредством внушения.
— Эви, я не совершенен, — хмурится он. — Но ты права: компания странная, — спокойно соглашается.
Он выходит из машины, обходит её и открывает мне дверь. Но прежде чем я успеваю вылезти, он наклоняется, заключает меня в объятия, подхватывает на руки и несёт к двери коттеджа. Прежде чем поставить меня на пол, Рид страстно целует меня, и мои ноги скользят по его ногам, пока я наконец не касаюсь пола.
Это совершенная пытка — быть в его объятиях, зная, что это единственное, что может быть между нами. Если бы он не был со мной так осторожен, его огромная сила могла бы сломать меня.
Отстранившись, я замечаю, что мы стоим в дверном проёме. В коттедже уютно: три спальни. Полы из твёрдой древесины — чуть грубые, шероховатые, придающие бледному клёну деревенский характер. Камин в главном зале — высотой до потолочных балок, выдержан в мягких серых тонах. Полка сделана из того же дерева, что и пол; на ней стоят стеклянные шары с плавающими свечами, подсвечивающие небольшое пространство.
Есть и небольшая кухня: клёновые шкафы, каменные столешницы в плитке, фарфоровая раковина.
Я подхожу к камину и смотрю, как за решёткой пламя лижет древесину. На краткий миг я представляю, как было бы — прожить здесь с Ридом всю оставшуюся жизнь. Остаться в безопасности, под защитой. Притвориться, что мы не ангелы и что никто не хочет мне навредить. Забыть об Альфреде и его мести: он никогда не найдёт нас здесь. Сомневаюсь, что сюда часто забредают Падшие — они выбирают более «захватывающие» места.
Но мы не можем остаться здесь навсегда, даже если это идеально. Рано или поздно кто-нибудь заметит, что мы не взрослеем — и нам придётся уехать. Нет такого места, где мы могли бы оставаться постоянно.
Я вздыхаю, и короткая фантазия рушится о реальность.
— Что случилось? — спрашивает Рид.
— Ничего. Я просто жалею, что мы не можем остаться здесь навсегда, — отвечаю я.
— Я думал о том же, — с лёгкой улыбкой говорит он. — Если ты будешь рядом, со мной… не думаю, что мне нужно что-то большее.
Я бы сказала ещё что-нибудь, но из одной из спален в задней части коттеджа раздаётся звук разбившегося стекла. На секунду я пугаюсь, но затем, услышав приглушённый смех Булочки, понимаю, что там всё «нормально». Я смотрю на Рида и слегка краснею.
— Эви, ты голодна? — быстро спрашивает он.
— Голодна, — говорю я, потому что это отличная отговорка, чтобы выйти из дома и быть подальше от той спальни.
— Думаю, ресторан на вершине склона вполне подойдёт. Надо просто сесть в гондолу и подняться наверх, — говорит он, пока из спальни доносится всё больше шума.
Зи и Булочка переговариваются на ангельском, и по выражению лица Рида я впервые рада, что не понимаю их языка.
— Я схожу за вещами, — говорит он и в одно мгновение исчезает.
Я выбираю комнату рядом с комнатой Зефира и Булочки. Рид селится напротив моей. Быстро ополоснувшись, собираю волосы, надеваю свитер и джинсы, обуваю высокие сапоги. Через некоторое время спускаюсь к Риду в главную комнату.
Он уже переодет — в вязаный свитер и джинсы — и сидит на диване с iPod в руках.
Надев пальто и обмотав шарф вокруг шеи, спрашиваю:
— Готов?
Он кивает и осторожно вынимает наушники из ушей, надевает пальто, берёт меня за руку. Мы выходим и идём вниз по освещённой дорожке — через деревья, к склонам. Сосны здесь толстые, внушительные, словно ты попал в Чёрный Лес, и так тихо, что ночь нарушает только звук наших шагов.
Мы выходим из леса на заснеженную поляну, залитую светом высоких фонарей.
Станция гондолы начинается прямо там, где заканчивается тропа. Мы присоединяемся к группе лыжников и сноубордистов, терпеливо ожидающих кабину. Войдя внутрь, отходим назад. Стоим, обнявшись, пока сотрудники станции закрывают двери и запускают движение. Кабина быстро наполняется сноубордистами.
Это похоже на переполненный вагон метро в час пик: люди оживлённо болтают, переступают с ноги на ногу. Двери закрываются, трос тянет нас вверх.
Крепко прижимаясь к Риду, я не чувствую неловкости: тесный контакт творит с моим телом безумные вещи, и в животе распускаются бабочки. Внезапно проснувшееся желание заставляет меня облизнуть губы и провести пальцами по его свитеру. Я хочу запустить руки под ткань и ощутить под пальцами рельефные мышцы.
Я сжимаю руки в кулаки и опускаю их вниз. Прикусываю губу и смотрю в его зелёные глаза. Он пахнет соснами, через которые мы только что прошли, вперемешку с тем невозможным мужским ароматом, который бывает только у Рида. Наверное, я нашла бы его и с закрытыми глазами — просто по запаху. Я наклоняюсь ближе.
Трос дёргается, и гондола мягко подпрыгивает, заставляя меня сильнее прижаться к Риду. На мгновение я закрываю глаза, наслаждаясь этим. Открыв их, вижу: его губы в опасной близости от моих. Я запоминаю каждый изгиб. Внутри меня поселяется боль. Быть рядом с такой красотой — рай, но вместе с этим и мука такая, что я бы не поверила, если бы не чувствовала её сейчас.
Гондола подпрыгивает снова — и Рид резко надвигается. Он прижимает меня к стенке кабины, упираясь руками по обе стороны, заключая в ловушку. Я поднимаю голову: его лицо близко, и он нежно трётся щекой о мою. Вдыхает запах моих волос. Я ощущаю тепло его кожи. Одна рука легко ложится на талию и медленно поднимается вверх, очерчивая мою фигуру, словно он хочет запомнить мой силуэт.
Сердце колотится.
— Эви, — шепчет он мне в ухо — и тоска во мне вспыхивает снова.
Как мы переживём это?
Я вырываю руки из его захвата и хватаюсь за поручень позади себя. Сжимаю его так крепко, что холод металла под ладонью постепенно уступает месту теплу.
И вдруг — хруст, будто сминают консервную банку. Мои глаза расширяются, и я машинально ослабляю хватку, чувствуя под пальцами неровности.
Рид отстраняется, изучает поручень — и, нащупав вмятины, я тихо шепчу:
— Извини… я просто ужасна.
Я оглядываюсь, пытаясь понять, услышал ли кто-то хруст, но пассажиры не обращают на нас внимания. Когда я снова смотрю на Рида, вижу на его лице ещё больше желания, чем минуту назад.
— Эви, — едва слышно отвечает он, — ты делаешь всё, чтобы получить высший балл по шкале удивительности любого ангела.
— Ты хочешь сказать, что мой трюк с погнутыми перилами выглядит… горячо? — шепчу я, зачарованная тьмой в его взгляде.
— В крайних случаях, — отвечает он сексуальным голосом.
Кабина въезжает на станцию, люди начинают двигаться к выходу. На пару секунд я замираю: лицо Рида сияет. Он будто гордится мной — потому что я только что раздавила пальцами металлический поручень. Теперь нам надо как-то это скрыть, чтобы никто не увидел мою новую силу.
Двери открываются, внутрь врывается поток холодного воздуха, отдыхающие толкаются, выходя. Я прикрываю покорёженный участок, насколько могу, пока Рид мягко не утягивает меня к дверям. Он обнимает меня за плечи, и мы как ни в чём не бывало отходим от станции.
Ресторан на вершине холма — прямо перед нами, с видом на огни небольшого города внизу.
Идя к нему, я благодарна холоду: он помогает остудить жар, искрящийся между мной и Ридом. Внутри меня поражает тепло и простота баварского стиля: белые стены, тёмные деревянные балки над головой.
Рид проводит меня вперёд и шепчет администратору про столик. Он кладёт деньги на стойку — женщина краснеет так, будто и без этого дала бы ему всё, что он попросит. Я стараюсь не позволить её реакции задеть меня… хотя это раздражает, и мне хочется зарычать.
Что со мной не так?
Через несколько секунд нам дают столик на двоих у окна — со склонами и мерцающими огнями внизу. Я смотрю на ночное небо: звёзды будто магический путеводитель, направление которого мне пока неизвестно.
— Я становлюсь сильнее, — говорю я, поворачиваясь к Риду.
— Да, — мягко улыбается он и берёт меня за руку.
— Значит, мы можем убрать из нашего договора пункт о запрете на соблазнение? — как можно небрежнее спрашиваю я.
— Нет, — отвечает он.
— Почему нет? — выдыхаю я.
— Ты ещё спрашиваешь? — возражает он и, когда я киваю, продолжает: — Тень человека, который напал на тебя сегодня утром, почти задушила тебя. Он оставил синяки, которые не сходят уже три часа пятьдесят две минуты. А я намного сильнее его.
Звучит как пугающе точное наблюдение.
— Ты тоже считаешь секунды? — дразню его.
Я перестаю улыбаться, когда понимаю: он правда считает.
К нашему столу подходит официантка, представляется Кейти и принимает заказ. Рид берёт карту вин. Я вижу, как Кейти играет со своими белокурыми волосами, накручивает прядь на палец, пока Рид изучает список. Она наклоняется ближе, «рекомендует», касается его рукой, показывая что-то в меню. Когда он поворачивается, она одаривает его ослепительной улыбкой, демонстрируя безупречные зубы.
Я опускаю глаза, обрывая зрительный контакт, потому что в голове бьётся мысль: я хочу её убить. Поразившись собственной неуместной реакции, беру меню и держу его так, чтобы не видеть их. Пытаюсь держать себя в руках, пока она забирает карту и идёт за вином.
— Она дружелюбная, — говорю я, не отрываясь от меню.
— Да, — рассеянно подтверждает Рид, продолжая читать.
— Кажется, она разбирается в винах.
— Да.
Кейти возвращается с вином и окидывает меня оценивающим взглядом — будто подводит итоги конкурса красоты. Потом полностью переключается на Рида и снова встаёт рядом, предлагая ему разные блюда.
Я вижу её румянец, когда она вдыхает его запах. Когда она снова «случайно» касается Рида, я ловлюсь на их соприкосновении. Где-то глубоко во мне поднимается рычание — настолько тихое, что слышит только Рид. И когда он замечает, как дрожит моя рука на ноже, его глаза расширяются.
Рид быстро накрывает мою руку своей, прижимает её к столу и смотрит мне в глаза.
— Можно мне лосося? — резко говорит он официантке, не отводя от меня взгляда и обрубая всё, что она предлагала. — Эви, а ты что будешь? — спрашивает он, всё так же удерживая мою руку.
— То же, что и ты, — отвечаю я, изо всех сил стараясь не смотреть на неё, чтобы не возникало соблазна разорвать её на куски.
— Отлично. Ей — то же самое, — быстро говорит Рид и не убирает руку, пока Кейти не отходит на безопасное расстояние.
Он наливает мне вина и продолжает смотреть на меня, пока я делаю глоток. Я избегаю его глаз и вместо этого смотрю в окно, чувствуя себя потерянной.
— Эви? — мягко спрашивает он.
— Рид… я не знаю, что со мной происходит, но точно могу сказать: если она ещё хоть раз прикоснётся к тебе, она уйдёт отсюда с вилкой, торчащей из неё, — объясняю я, всё ещё не глядя на него.
— Правда? — его голос звучит удивлённо.
Я смотрю на него и вижу, как подрагивают уголки его губ: он пытается сдержать улыбку. Он самодоволен.
— Что смешного? — тихо спрашиваю я, полностью переключаясь на него. — Через пятнадцать минут, когда она придёт и снова полезет к тебе руками, это перестанет быть смешным. Мне лучше уйти, пока я ей не навредила, — говорю я и начинаю вставать.
— Эви, пожалуйста, сядь, — быстро говорит Рид. — Я буду осторожен и прослежу, чтобы она ко мне не прикасалась.
Я осторожно сажусь. Меня распирает агрессия, будто я в любой момент могу наброситься на кого-нибудь. Я делаю ещё один глоток вина, пытаясь успокоиться.
— Что со мной происходит? — спрашиваю я Рида. — Я чувствую раздражение… будто хочу что-то сломать.
Рид пожимает плечами, но улыбка всё равно проскальзывает: что бы это ни было, он, похоже, доволен.
— Ты Серафим, — беспечно говорит он.
— И?
— И это заставляет тебя защищать свою территорию, — ухмыляется он, — когда речь идёт о твоей любви.
— Моей любви? — растерянно переспрашиваю я.
— Это инстинкт. Необходимость защищать то, что принадлежит тебе, — говорит он нежно, наблюдая за мной.
Внутри меня поднимается страх — я начинаю понимать, о чём он.
— Ты хочешь сказать, это просто моя реакция на того, кто вторгся на мою территорию? — спрашиваю я, чувствуя, как лицо заливает жар.
— Нет. Я говорю, что это гораздо больше, чем то, что ты сказала, — улыбается он сияюще.
— Насколько больше? — спрашиваю я и снова пью вино.
— Намного, намного больше, — отвечает он, уже не в силах скрывать самодовольство. — Я говорю, что ты любишь меня.
— Ой… я уже говорила тебе это, — говорю я рассеянно.
— Да. Ты говорила, когда я был в человеческой форме, и я поверил. Но ты никогда не говорила, что любишь меня, когда я в истинной форме.
— Так ты говоришь, я люблю тебя в истинной форме? — недоверчиво спрашиваю я.
Он сидит так небрежно, будто наслаждается каждым словом.
— Это один из способов сказать, — отвечает он. — Ты заклеймила меня как свою любовь. И в Раю твой рык — достаточное предупреждение для других ангелов: делиться ты не намерена.
— Серьёзно?
— Чрезвычайно, — кивает он. — И поскольку ты Серафим, если другой Серафим бросит тебе вызов, то для них я — твой.
— Но у тебя ведь есть право голоса? Я не могу заставить тебя, правда? Ты же сам всё решаешь? — спрашиваю я, переваривая услышанное.
— Эви, с тех пор как я встретил тебя, я уже мало что могу решать сам. Но теоретически — да: если я не отвечу взаимностью, я не могу быть твоей любовью, — говорит он и переплетает наши пальцы.
— Кто-то может бросить мне вызов… претендуя на тебя? — я начинаю паниковать.
— Да. Но последнее слово за мной, так что тебе не о чем волноваться, любимая, — его тон успокаивает. — И борьба Серафима за Воина — редкость.
— Я буду бороться за тебя, — говорю я, не раздумывая: это так же естественно, как дышать. Он мой. Я буду желать его.
— Я знаю. Несколько минут назад ты очень красноречиво это продемонстрировала, — отвечает он с той же чувственной тьмой в глазах.
— Рид… кажется, у меня культурный шок. Всё, что ты говоришь, звучит так примитивно… нет, первобытно, — выдыхаю я.
— Да. Это старо… в своей простоте — животный инстинкт, — отвечает он.
— Мы можем поговорить о чём-нибудь другом? — прошу я, не поднимая на него взгляда.
— Почему?
— Потому что я рычала на официантку, Рид. Там, откуда я родом, это считается дурным тоном. А некоторые люди вообще сочтут это подозрительным. Иногда отстойно быть наполовину ангелом, — говорю я и снова пью вино.
Его глаза расширяются, и он улыбается.
— Эви, зачем ты так говоришь? — смеётся он.
— Потому что ангелы способны на логику и рациональность, но у вас ограниченные эмоции и очень высокое инстинктивное влечение… — я даже не делаю паузы, — и ещё эта ваша кастовая система, которая мне не нравится. Я имею в виду звания и подразделения, — поддеваю я.
— И что может быть плохого в систематизированной работе и организованных путях решения проблем? — спрашивает Рид.
— В теории — ничего. Но когда ты сказал, что Серафимы не борются за Воинов… мне разонравилась ваша божественная система. Я не вижу причин, по которым кто-то вроде меня не захотел бы бороться за кого-то вроде тебя, — отвечаю я резко.
Кажется, я его потрясла. Он несколько мгновений молчит.
— Нет… ты ведь этого не сделаешь. Ты не можешь так это видеть… или можешь? — спрашиваю я.
— Для тебя мы все одинаковые. Булочка не Жнец — она ангел. Зефир не Воин — он ангел. Единственное различие, которое ты видишь, — это хорошее и плохое. Брауни — хорошая. Альфред — плохой.
— Ты прав только в одном, — говорю я.
— В каком?
— В моём ангеле, — отвечаю я. — Это ты. И моё рычание это доказало.
— Ты самое опасное существо, которое я когда-либо встречал, — говорит он, потягивая вино. Похоже, ему это даже нравится.
— Ты говоришь так, будто я хищник, а ты жертва, — закатываю я глаза.
Он резко встаёт.
— Если ты не против, я отойду на минутку. Официантка возвращается, и я не хочу, чтобы ты меня от неё защищала, — говорит он, и я вздрагиваю от неожиданности.
Пока Кейти подносит еду, он держится в стороне. Разочарованно посмотрев на пустой стул Рида, она ставит тарелки и равнодушно говорит:
— Наслаждайтесь.
Когда она отходит, Рид возвращается к столу. Я не могу налюбоваться тем, как он двигается — грациозно, как дикий кот. Но я не единственная: я замечаю, что несколько женщин разного возраста следят за ним взглядом. Некоторые даже замолкают, теряя мысль на полуслове. Ни у одной нет от него иммунитета.
Когда Рид садится, я беру вилку и начинаю есть, продолжая оценивать его.
— Эви, что происходит? — спрашивает он, некоторое время разглядывая меня.
— Ничего, — уклончиво отвечаю я.
— Ты выглядишь расстроенной, — говорит он, пока я ковыряюсь в еде.
Я пожимаю плечами.
— Пожалуйста, расскажи мне, — просит он, и его голос действует на меня так убедительно, что я сдаюсь:
— Это потому, что я поняла некоторые вещи — и теперь вижу, что обречена, — говорю я, глядя на него так, будто предупреждаю угрозу. И быстро продолжаю: — Любить кого-то — большой риск. Рано или поздно что-нибудь случится… и тогда всё закончится.
Я вижу, как он хмурится, и жалею о сказанном. Но уже поздно.
— Рид, я должна была защитить себя от тебя, но не сделала этого — и теперь ты живёшь здесь, внутри меня, — я касаюсь груди. — Я никогда не смогу убежать от любви к тебе. Твоё имя написано на моём сердце. И если с тобой что-то случится, как случилось с моим дядей… я не смогу это скрыть от него. И это разрушит меня.
— Эви, ты сильнее всего этого. Ты выживешь, — ласково говорит он.
— Я так не думаю, Рид. Но это уже не важно — слишком поздно. Эта битва должна была состояться раньше. Я уже люблю тебя, так что я уже проиграла.
— Добро пожаловать в мой мир, Эви, — печально улыбается он. — Ты поселилась в моей голове и в моём сердце с тех самых пор, как я узнал тебя. С тех пор я не переставал думать о тебе. Мне всегда интересно, что ты скажешь или сделаешь дальше. Когда ты входишь в комнату, я не могу перестать наблюдать за тобой. Для меня это тоже риск. Я всё ещё должен бороться с твоей родственной душой, которая всё ещё может быть предназначена не для меня, — говорит он и пытается улыбнуться. — Когда я думал о том времени, когда ты чуть не умерла, у меня так болело сердце, что я никому не мог объяснить — ведь нет таких слов. Иногда мне кажется, я выдумал тебя, чтобы мучить себя… а иногда я знаю, что ты реальна, потому что я и мечтать не мог о таком совершенстве.
Теперь настала моя очередь обалдеть. Его риск больше, чем мой. Как я могла забыть об этом? Мы ещё не знаем, помогает ли как-то наша связь Падшим. Он мог уйти в самом начале — и, возможно, ещё может. Но он всё ещё здесь.
— Рассел для меня как семья. Я сделаю всё возможное, чтобы защитить его, потому что люблю его. Я люблю его — но это не то же самое… тебя я люблю больше, — говорю я, качая головой. — Ты занимаешь место, до которого он никогда не дотянется.
Кажется, я сказала правильно: лицо Рида светлеет, и он выглядит совершенно… ангелом, которым и является. Как я могла не замечать этого раньше? Почему другие не видят? Теперь воздушные потоки кажутся мне такими прозрачными… Как я добилась такой преданности у существа, настолько совершенного?
— Рид, пообещай мне кое-что, — прошу я.
— Всё что угодно, — без колебаний отвечает он.
— Никогда не сомневайся, что я тебя люблю, — говорю я. — Ты можешь сомневаться во мне в чём угодно, но никогда — в том, что я люблю тебя сильнее, чем кого бы то ни было. В этом мире и в другом.
Рид смотрит на меня оценивающе.
Не знаю, почему мне так важно это обещание. Просто важно. Больше всего мне нужно, чтобы он видел: я говорю правду.
— Как я могу в этом сомневаться, после того как ты только что рычала на официантку, которая подошла ко мне слишком близко?
— Рид… — замираю я.
— Почему тебе так важно, чтобы я это пообещал? — вдруг очень серьёзно спрашивает он.
Я пытаюсь найти слова.
— Помнишь, что ты сказал у озера? Что это огромный океан, и там есть акулы, которые выглядят как рыбы… но могут атаковать?
— Да.
— Я хочу, чтобы если течение сменится, у тебя было за что держаться — и чтобы ты удержал меня возле себя, — говорю я и наблюдаю за тем, как бледнеет его лицо.
— Обещаю, — клянётся Рид.
— Спасибо, — улыбаюсь я.
— Ты стала лучше понимать своё видение? — тихо спрашивает он.
Его лицо уже не игривое — внимательное, опасное, как у хищника, который не пропустит ни одного движения.
— Это просто кошмары, — резко говорю я, стараясь не думать о той тьме, что была в последнем сне. — Нет… у меня просто болезненное чувство страха и… — начинаю я.
— И? — мягко подталкивает он, не давя.
— И такое чувство, будто я умираю от голода, — говорю я взволнованно.
— Пообещай мне кое-что, — просит Рид.
— Всё что угодно.
— Если течение будет против нас… знай: я всё равно найду тебя. Я никогда не перестану искать тебя, — говорит он.
— Я рассчитываю на это, — честно отвечаю я.
— Ты — всё, чего я хочу. Только ты и… навеки.
Я всматриваюсь в его глаза и вижу то, на что надеялась: никаких сомнений.
— Официантка возвращается. Пойдём, пока у тебя не появилось желание порезать её ножом, — широко улыбается он, бросая деньги на стол.
Выйдя из ресторана, я замечаю, что большая часть подъёмников уже закрыта. Освещённый склон окутан мраком. Работают только несколько гондол, увозя гостей и сотрудников вниз.
— Наперегонки до коттеджа, — говорю я, обходя Рида.
Я не жду ответа: проскальзываю по тяжёлому снегу и бегу вниз. Добежав до подножия, оглядываюсь через плечо — и не вижу Рида. С самодовольной улыбкой я устремляюсь к деревьям, туда, где начинается дорога к коттеджу. Уже собираюсь пройти между первыми стволами, как кто-то встаёт передо мной, перекрывая путь. Я не успеваю затормозить и врезаюсь прямо в Рида. Он мягко ловит меня за талию, обнимает и смеётся.
— Попалась, — улыбается он. Я замечаю, что его грудь чуть расширена, а угольно-чёрные крылья — расправлены и удлинены.
— Ты смошенничал! Ты летел! — обвиняю я, обнимая его за шею.
— Я же говорил: я не смогу поймать тебя на ногах. Пришлось прибегнуть к другим методам, — отвечает он, и я перестаю связно думать, потому что в таком виде ему нет равных.
И я не думаю — я действую. Тянусь к нему и мягко целую. Мне плевать, что он сильный и может навредить мне; я приму боль, потому что она будет другой — не такой, как эта, которая отталкивает его сейчас (я так понимаю, она про синяки; прим. пер.). Но Рид обрывает поцелуй: он не готов рисковать.
— Эви, — говорит он, отстраняя меня.
— Знаю, я должна быть хорошей… но я правда хочу быть плохой, — шепчу я ему на ухо, чувствуя, как он крепче прижимает меня к себе.
— Нам нужно отвлечься, — говорит он, наклоняясь и доставая куртку и футболку, спрятанные за деревом. — Готова? — спрашивает он, протягивая мне вещи.
— Э-э-э… зачем?
Он лишь улыбается, подхватывает меня на руки — и через несколько секунд мы взмываем к верхушкам деревьев, обходя ветви.
Я смотрю на чистое ночное небо — и у меня вырывается вздох чистого восторга. Прижавшись к груди Рида, я наблюдаю, как мощно и быстро работают его крылья, удерживая нас в воздухе. Тьма над головой кажется бесконечной и прекрасной — как если бы само небо было глубже и живее, чем должно быть.
— Рид… ты летишь… мы летим! Это потрясающе, — выдыхаю я, потому что не могу подобрать слов для того, насколько невероятно быть в небе — в его объятиях.
— Ты можешь летать, — с благоговением говорю я, прежде чем успеваю себя остановить.
— Эви, ты давно знаешь, что я могу летать, — отвечает он так, будто я вдруг потеряла память.
— Ну… знать — это знать, — говорю я, подчёркивая последнее слово, и смотрю, как внизу проносятся верхушки деревьев, превращаясь в зелёный океан.
Мы, должно быть, на высоте нескольких этажей над землёй, думаю я, вцепившись в него крепче. Я слышу, как крылья разрезают воздух, как мы бросаем вызов гравитации и скользим по потокам.
— Почему мы не делали этого раньше? — спрашиваю я.
— Для меня это просто способ попасть из пункта А в пункт Б. Но тебе это кажется весёлым, да? — улыбается он.
— Да… а ты помнишь свой первый полёт? Ты разве не был напуган и взволнован? Не был переполнен… не знаю… ощущением ветра под тобой и силы, которой ты обладаешь, чтобы сделать вот такой кусочек… волшебства?
— Это то, что чувствуешь ты? — спрашивает он, будто я загадочный фокусник. Я киваю. — Смотреть на вещи твоими глазами — совсем другое. Ты выросла, ничего о нас не зная… вот это и есть магия, — говорит он с широкой улыбкой. — Для меня это был обряд посвящения. Но магии не хватало: все, кого я знал, уже умели летать.
— Плохо. Значит, ты пропустил всё изысканное очарование этого момента, — отвечаю я.
Мы резко снижаемся сквозь деревья. Сердце ухает вниз вместе с нами, и я зажмуриваюсь. Запах сосен подсказывает: мы почти у земли. Я открываю глаза — деревья мелькают с бешеной скоростью. Я снова закрываю их, потому что трепет превращается в первобытный ужас… и потому что я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Ноги касаются земли, но я всё ещё не открываю глаза.
— Спасибо, — говорю я, обнимая Рида.
— Ты волшебна, не я, — ласково гладит он меня по спине. — Спасибо, что показала мне то, чего мне на самом деле не хватало.
Я открываю глаза и с изумлением понимаю, что мы уже у двери коттеджа. Я хочу запомнить этот момент навсегда — как он смотрит на меня так, будто я совершенство.
Дверь распахивается, и на пороге сразу появляется Булочка.
— О, Конфетка, вот ты где! — восторженно подпрыгивает она. — Ты как раз вовремя. Мы почти готовы идти на сеанс.
— Булочка, думаю, ты уже пропустила своё сегодняшнее катание, — говорю я, заходя внутрь и снимая пальто. — Ночью подъёмники не работают.
Зефир издаёт низкий смешок, будто я снова сказала что-то смешное.
— Конфетка, нам не нужен подъёмник, — заявляет Булочка и, ставя точку, выпускает крылья — теперь она похожа на лесную нимфу. — И при дневном свете у нас меньше преимуществ, чем ночью. Никто не увидит нас в темноте без света. Ты увидишь, как это выглядит, — говорит она, ведя меня к комнате. — Давай, собирайся.
Проходя мимо их спальни, я заглядываю внутрь — и замираю.
Всё, кроме кровати (которая, я уверена, видела и лучшие дни), было разбито. В комнате царил хаос.
— Ребята… вы что, рок-звёзды, что ли? — краснея, бормочу я себе под нос и почти бегом иду к своей комнате.
Из-за двери раздаётся смех: Зефир и Рид услышали.
Я быстро переодеваюсь в сноубордический костюм и надеваю мягкие ботинки. Когда выхожу, ангелы уже ждут меня у камина — полностью готовые. Они в длинных рубашках с рукавами и брюках; на Булочке — свитер, похожий на мой, с отверстиями для крыльев.
— Окей… это будет интересно, — замечаю я, хотя чувствую, что для «игры» ещё рановато.
— Не волнуйся. Всё будет отлично, — говорит Рид, провожая меня к двери. — Вот, сделай что-нибудь полезное, — добавляет он, передавая наши доски Зефиру, пока мы стоим на крыльце.
— Булочка, скажи ей, насколько полезным я могу быть, — обращается Зефир.
— Конфетка, для меня ты очень полезен, — сияет Булочка.
В одно мгновение она берёт свою доску, раскрывает мерцающие золотые крылья — почти как у бабочки — и взмывает, исчезая из поля зрения.
— Видишь? Очень полезен, — говорит Зефир, снимая рубашку и повязывая её на талии. Подмигнув мне, он тоже выпускает свои светло-коричневые крылья, двигаясь с безудержной мощью и ловкостью. Зефир берёт наши доски и устремляется вслед за Булочкой.
Я поворачиваюсь к Риду и смотрю, как он тоже снимает рубашку и повязывает её на талии.
— Ты готова? — спрашивает он, обнимая меня, и сердце мгновенно теплеет.
— М-м-м, — это всё, на что я способна.
Рид легко поднимается в воздух, держа меня в объятиях. Полёт в ночи кажется ещё быстрее, чем в первый раз. Мы пролетаем над теми же деревьями, что и несколько часов назад. Когда впереди возникает сосна толщиной со внедорожник, у меня вырывается испуганный писк. В последнюю секунду Рид уводит нас в сторону.
— Давай попробуем не пугать полукровку, окей? — говорю я, когда снова могу говорить.
— Извини, — смеётся он.
Мы достигаем вершины холма. Там нас ждут Булочка и Зефир. Халфпайп, перила и вся зона прыжков — на другой стороне, но здесь тихо и пусто. Я нервно осматриваюсь: места для манёвра почти нет, мы совсем одни. Булочка стоит правой ногой ближе к краю доски — удобно: я смогу поговорить с ней по пути. Все доски у нас сдвоенные, чтобы хорошо скользили в обе стороны.
— Рид правда понимает, что делает, когда речь о стойке, да? — спрашиваю я Булочку.
— Конфетка, у Воинов масса времени для убийств. Надо же чем-то занять себя, пока ждёшь жертву. Отлично отвлекает от скуки, — отвечает она.
Стоя рядом с Ридом у края халфпайпа, я смотрю вниз на плоское дно.
— Снег в халфпайпе выглядит пуленепробиваемым, — говорю я: он действительно кажется каменным.
— Да, — соглашается Рид и одаривает меня хищной ухмылкой. — Ты готова… как тебе это выражение? — спрашивает он, и я понимаю: я попала. Он явно профи.
— Да, готова. Только имей в виду: у меня четыре рабочие конечности, а у тебя — шесть. Здесь я скорее помеха.
— Как всегда в точку. Посмотрим, что у тебя есть, Бетти, — улыбается он.
— Окей, — отвечаю я, разворачиваюсь и падаю в трубу.
Я несколько раз прокатываюсь по стенкам, делаю поп-тартсы, чтобы почувствовать снег. Сильно закантовываю доску, набирая скорость. Когда я вылетаю почти вертикально и чувствую воздух, делаю трюк «Япония»: правой рукой хватаю переднюю часть доски, подтягиваю её к коленям и выгибаю спину. Возвращаясь в трубу, я опускаю маску, чтобы снег не бил в лицо.
Как только я ловлю баланс, Рид падает следом и, подъехав, прикрывает меня от снега, обнимает.
— Возвращаемся? — спрашивает он, пытаясь скрыть реакцию на мой почти-срыв.
— Конечно. Но ты же знаешь: раньше я бы пострадала. А сейчас, если я упаду вниз, я выживу, — улыбаюсь я, пока он переносит меня обратно на верхнюю площадку.
— Ты переживёшь — я нет, — в голосе у него паника. — Трюк был хорош. Как он называется?
— «Япония».
— Я хочу увидеть Рай. Ты готов показать его мне? — спрашиваю я, отвлекая его, пока он ставит меня у края.
— С удовольствием, — отвечает он с той же зловещей ухмылкой.
Я смотрю, как он падает в трубу, и чувствую азарт. И я даже не говорю о том, насколько сложен его проезд. Это настолько невероятно, что я не знаю названий половины трюков. Кажется, он делает модифицированный МакТвист, а потом — такие связки вращений, что там точно не меньше 1440, но я даже не берусь считать. Когда он возвращается ко мне, я смотрю на него на сноуборде уже не как на ангела — как на бога.
— Серьёзно, Рид… я больше никогда не скажу, что ты ни на что не годен. То, что ты делаешь, — это безумие.
Похоже, он принимает это как похвалу: притягивает меня к себе и обнимает.
— Эви, по сравнению со мной он просто позорище. Смотри! — выкрикивает Зефир, падая в трубу. И я снова чувствую себя фриком: Зи со своими уловками бросает вызов всем законам физики. В поворотах — грубая сила, в сальто — озорство.
У Булочки совсем другой стиль. Пока они вкладывают в трюки мощь и точность, она — изящество и утончённость. Она легко парит в воздухе, вытягивает ноги, делает всё быстро. Она выгибает тело в сложных элементах так, будто позирует.
Мне хочется научиться так же… но не знаю, смогу ли когда-нибудь: её крылья будто созданы для парения, а мои — для грубой силы и скорости, как у ангелов-воинов.
— Булочка, это было очень красиво. Словно смотришь на балерину на сноуборде, — говорю я: лучшего сравнения не нахожу.
Мы сидим наверху халфпайпа и смотрим, как Рид и Зи делают трюки, бросая вызов гравитации.
— Конфетка, когда ты сможешь использовать крылья, ты сможешь делать то же, что и мы, — уверенно говорит Булочка.
— Очень сомневаюсь, но спасибо.
— Эви, это не предположение — это факт. Ты Серафим. Ты будешь невероятна во всём, не только в этом, — говорит она. И, заметив мой скепсис, добавляет: — Серафимы под личной опекой Бога. Ты создана для скорости, прочности, ловкости и мощи. Все хотят быть Серафимами, а ты на шаг впереди. Ты наделена душой, которая делает тебя одной из «Детей Божьих».
— Если я такая замечательная, почему каждый ангел, которого я встречаю, хочет меня убить? Ну, кроме тебя и Брауни, — спрашиваю я.
— Для них ты — табу. Ты — один из элементов, который нужен Падшим, — отвечает Булочка. А когда видит моё замешательство, объясняет: — Некоторым нужны души, чтобы быть похожими на людей — как «Дети Божьи» в Раю. В Раю ангелы заботятся о душах. Но Падшие думают, что мы должны избавляться от людей и забирать их души, чтобы мы могли стать детьми Божьими.
По коже бегут мурашки, когда смысл доходит до меня.
— Но есть и те, кто ещё хуже… Они хотят стать выше Бога. Властвовать над Богом и Его царством. И они могут думать, что я в чём-то преуспела там, где Падшие потерпели неудачу… — говорю я и ёжусь. — Или… что Падшие хотят преуспеть, а я — часть их успеха.
— Да. Ты пропускаешь разные мысли через психику ангела, — говорит Булочка спокойно. — Но, Эви, пойми: ты для нас неотразима — и одновременно опасна. Мы не считаем тебя отвратительной. Наоборот: ты идеал, модель совершенства. И если ты — новый уровень бытия, некоторым будет интересно, что с тобой станет, если ты останешься без души.
— Кажется, я понимаю. Ангелы уже конкурируют с людьми из-за Божьей любви. Что будет, если добавить в эту смесь кого-то вроде меня? — говорю я, ложась на снег и свешивая ноги с края халфпайпа.
Я смотрю на звёзды и пытаюсь уложить всё в голове — и не могу. Слишком много причин, чтобы уничтожить меня, и причин, чтобы защищать. Возможно, причин уничтожить — больше, думаю я, когда в сознание просачивается страх.
Странно, но я боюсь не столько за себя, сколько за тех, кто встанет на мою защиту.
Масштаб проблемы выматывает меня физически. Как я смогу обезопасить всех? — думаю я, зевая и пытаясь скрыть это. Булочка замечает.
— Ох, милая… ты устала, да? — спрашивает она и вскакивает. — Я скажу Воинам, что нам пора возвращаться.
И прежде чем я успеваю соврать, что всё нормально, она уже падает в трубу.
В тот же миг рядом оказывается Рид, закрывая от меня звёзды.
— Привет, — улыбаюсь я.
— Я совсем забыл, что, в отличие от нас, тебе нужно больше сна. Я доставлю тебя обратно в коттедж, чтобы ты могла отдохнуть, — говорит он, поднимая меня и стряхивая снег, словно я ребёнок.
Я улыбаюсь и думаю: нет ничего, чего бы я не сделала для него.
Рид несёт меня обратно, и блаженство накрывает так плотно, что я почти не помню дороги. У меня не остаётся сил ни на что, кроме хорошего поцелуя на ночь у двери моей комнаты. Потом я, спотыкаясь, добираюсь до кровати и забираюсь под одеяло на мягкий матрас.