Примечание автора
Всем привет! Меня зовут TurtleSteed, и это мой первый фанфик. Мне очень понравилось его писать, и я надеюсь продолжать, пока это занятие будет приносить мне удовольствие.
Пожалуйста, оставляйте отзывы, но будьте добры и не забывайте о конструктивной критике.
Вселенная «Королевства шипов и роз» принадлежит королеве Саре Дж. Маас, и мне остаётся лишь надеяться, что когда-нибудь я смогу писать так же замечательно, как она.
А теперь приятного чтения!
Ризанд ненавидел красный цвет. Он ненавидел густой бордовый оттенок пряного вина, которое пили придворные Амаранты, пока та хмуро взирала на них. Ненавидел мерцающую багряную кайму ковров, расстеленных перед её бронзовым троном. Ризанд ненавидел даже клюквенный соус, стекавший по жареной утке и словно насмехавшийся над запёкшейся кровью, остающейся после смертельного удара охотника. Но больше всего он ненавидел красный цвет длинных, блестящих волос Амаранты. Иногда он задавался вопросом, понимает ли она, насколько ему отвратителен этот цвет. Сегодня на ней было столько красного, что от одного взгляда Ризанда передёргивало. По привычке он укрепил неприступную стену своего разума ещё несколькими блоками. Порой Амаранта бывала настолько проницательной и жестокой, что Ризанд невольно задумывался: уж не она ли способна проникать в чужие мысли, словно вор, крадущийся под покровом ночи?
Возможно, ненависть — слишком сильное слово. Но в последнее время Ризанд мог применить его ко множеству вещей. Например, он ненавидел самодовольные физиономии придворных Амаранты, которые ухмылялись и плели интриги. Он бы ничуть не удивился, увидев кучку закутанных в плащи фэйри, которые, сбившись в тесный кружок и соприкасаясь кончиками пальцев, злорадно посмеивались бы между собой. Совсем как в бесчисленных веларисских пьесах, изображавших предателей, обманщиков и воров. Самое настоящее зло. Впрочем, ненависть давно стала для Ризанда привычным чувством, как и отвращение и ярость. Всё это были лишь разные оттенки того, что он испытывал к Амаранте и её двору.
Он ненавидел холод горных пещер, густые тени коридоров и толстый слой пыли, покрывавший высеченные из камня полы. И всё же Ризанд дорожил своей ненавистью. Нести в себе ненависть и гнев было гораздо легче, чем тоску и печаль. И уж точно легче, чем тошнотворное подобие счастья, которое он испытывал, когда ему удавалось убедить Амаранту в искренности своей обольстительной улыбки и сладкой лжи. Удовлетворяя её желания, он одновременно испытывал отвращение и облегчение. Однако больше всего Ризанд ценил тишину, наступавшую в его сознании, когда ему не нужно было ничего делать. Он больше не тосковал и не чувствовал боли, вспоминая друзей и жизнь, которых лишился сорок девять лет назад. Он наслаждался тишиной, заполнявшей его разум, когда пламя ненависти наконец угасало, а отвращение к собственным поступкам отступало. Тишину было легко спрятать за вызывающей улыбкой и тьмой, стелющейся следом.
Ризанд стоял справа от искусно изготовленного бронзового трона, засунув руки в карманы брюк. От одного вида чудовищного красного платья Амаранты, сидевшей всего в нескольких футах слева от него, у Ризанда едва не слезились тёмно-синие глаза. Сегодня Амаранта предстала во всём своём великолепии. Её длинные багряные волосы были аккуратно заплетены и уложены на макушке, образуя основание для жалкой пародии на корону, венчавшей её голову. Бронзовые прутья короны изгибались острыми шипами, между которыми располагались розы. Платье плотно облегало грудь и талию Амаранты, а золотые цветы, украшавшие его, почти не смягчали впечатления от кроваво-красной ткани, ниспадавшей вдоль её тела. Аккуратно покрытые золотым лаком ногти теребили кость, висевшую у неё на шее. На другой руке красовалось вычурное кольцо с карим глазом. Кожа на пальцах натянулась оттого, что Амаранта крепко сжимала подлокотник трона. Глаз оставался неподвижным и смотрел прямо перед собой, словно заключённый в нём дух ощущал такую же пустоту, как и Ризанд. Амаранта сидела, закинув ногу на ногу, и с возвышения окидывала толпу тёмными глазами. Её рубиновые губы кривились в мрачной улыбке, пока она разглядывала собравшихся у её ног придворных.
Двор Амаранты состоял из множества фэйри, жаждавших власти при дворах Верховных лордов. По залу слонялись и несколько обитателей собственного Двора Кошмаров Ризанда, но их жестокие лица не приносили ему никакого утешения. Им всегда нравилась подобная атмосфера, пропитанная неволей и страданиями. Хотя изначально они были подданными его двора, верности в них было не больше, чем у подданных любого другого Верховного лорда. Они настолько ненавидели Ризанда, что, когда Амаранта захватила власть, без малейшего сожаления покинули его Высеченный город и присоединились к её двору, даже не оглянувшись напоследок. Ризанд презирал их гораздо сильнее, чем они ненавидели его. Ведь они ненавидели его лишь за то, что он столько лет держал их под своим контролем. Он же ненавидел их всем сердцем за то, что они были жестокими созданиями, питавшимися страхом и властью. В тот самый день, когда он впервые узнал среди придворных королевы одного из обитателей собственного Двора Кошмаров, Ризанд поклялся заставить их расплатиться за дерзость.
В зале встречались и представители других дворов Притиании. Они свободно общались с теми, к кому до правления Амаранты не осмелились бы даже приблизиться. При её дворе собрались самые беспощадные и садистские создания Притиании, причём большинство явилось без приглашения. Однако некоторых сегодня специально вызвали Под Гору. Амаранта праздновала свою скорую победу над Притианией, а для торжеств ей всегда требовались зрители. Остальных Верховных лордов пока не призвали, поэтому сегодня перед троном королевы находились лишь двое. Каллиас держался среди небольшой группы бледных светловолосых фэйри. Его вызвали сюда, не оставив возможности отказаться. Ризанд был единственным Верховным лордом, которого королева постоянно держала в плену Под Горой, не желая отказываться от его полезности и своей мести. Амаранта хотела, чтобы он страдал за преступления своего отца против Весеннего двора, некогда бывшего её союзником. Остальным Верховным лордам позволялось управлять своими землями, хотя от их прежнего могущества осталась лишь тень.
Сейчас Каллиас негромко разговаривал с несколькими придворными, и все они выглядели здесь совершенно неуместно. Ризанд подумал, что Каллиас напоминает кусок льда, брошенный в камин. Его коротко остриженные волосы были ослепительно белыми и словно светились в мерцании волшебных огней, тянувшихся вдоль потолка. Кристально-голубые глаза нервно обегали зал, но во всей его осанке чувствовалась спокойная уверенность зимней бури.
Сегодня вечером Ризанд был необычайно раздражён, поскольку почти всю предыдущую ночь ему пришлось удовлетворять Амаранту. На этой неделе из-за её постоянной ненасытности ему никак не удавалось насладиться сладостной тишиной собственного разума. По мере приближения срока окончания проклятия она становилась всё беспокойнее и жесточе. Ризанд изо всех сил старался отвлечь её, но его терпение истощалось. Сегодня ему было особенно трудно сдерживать своё отвращение. Именно он предложил Амаранте начать праздновать несомненную победу ежедневными пирами и торжествами, надеясь хотя бы ненадолго избавиться от её непрерывных домогательств. Ризанд использовал свою силу, чтобы заставить её желать его, жаждать настолько сильно, чтобы она почти ни о чём другом не могла думать. И хотя ему это удавалось, её беспокойство сводило его с ума. Жестокий нрав Амаранты был самым трудным зверем из всех, кого ему когда-либо приходилось пытаться укротить.
Сегодня был лишь первый день празднеств, знаменовавший начало конца надежд Притиании и наступление подлинного владычества Амаранты над континентом. Группа музыкантов, прежде принадлежавших его собственному двору, исполняла нестройную музыку. Придворным Амаранты Под Горой подавали вино и чрезмерно изысканные блюда. Ризанд ненавидел эту атмосферу, слишком напоминавшую ему собственный Двор Кошмаров. Он окинул толпу взглядом, сохраняя на лице загадочную полуулыбку. Он столько раз отрабатывал это выражение, что теперь мог придать его лицу, почти не задумываясь. Засунув руки в карманы, он стоял с расправленными плечами. Как обычно, без крыльев он ощущал странную невесомость. Ризанд думал, что со временем это чувство исчезнет, но без них он неизменно ощущал себя лишь тенью самого себя. За его спиной мерцала ночь. Всё ради представления.
Ризанд подумал о своей золотоволосой кузине и о том, как сильно она возненавидела бы здешнюю атмосферу. Она умела притворяться жестокой, подобно тому как сам Ризанд был жестоким ради защиты своего настоящего двора, своего истинного дома. Мор ненавидела бы каждую минуту, проведённую здесь, но с удовольствием ловила бы завистливые взгляды, расхаживая по залу в великолепном платье из прекрасной коллекции его матери. Даже в лохмотьях Морриган была бы до боли красива. Это было одним из её талантов, которым она пользовалась, чтобы защищать тех, кого любила. Мор всегда будет защищать Веларис и невинных жителей его двора. Она понимала цену, которую приходилось платить, потому что сама её заплатила. Именно поэтому она была его заместительницей.
После ночи, наполненной насмешливыми улыбками и откровенной демонстрацией силы, Мор осушила бы целую бутылку вина за один присест и хохотала бы до слёз. Ризанд почти слышал, как она нарочито понижает голос, подражая его тону:
— Кейр, как ты смеешь пялиться на мой царственный зад? Ещё раз посмеешь уставиться на мои ягодицы — превращу тебя в туман, ссаное ты ничтожество!
Она угрожающе пошевелила бы пальцами, а затем сделала ещё один глоток вина.
Ризанд молча подумал о своих иллирийских воинах, братьях по небу. Кассиан стоял бы рядом с ним, зловеще ухмыляясь толпе и скрестив руки на груди, а все семь его сифонов сверкали бы. Кассиан всегда был бойцом, вспыльчивым и готовым к сражению. Хотя он ни за что не признался бы в этом, ему понравилось бы здесь. Кассиан любил испытания и возможность доказать неправоту тем, кто в нём сомневался. Он с удовольствием разыграл бы своё представление, втайне надеясь, что кто-нибудь затеет драку и даст ему возможность показать, на что он способен. А после он хохотал бы над тем, как Мор изображает Ризанда, и, едва оставшись с ним наедине, обвинил бы его в том, что тот забросил тренировки.
Азриель, напротив, прислонился бы к дальней стене, незамеченный и всеми игнорируемый. Тени вились бы вокруг его плеч, одежда была бы тёмной, а лицо оставалось совершенно бесстрастным. Ни намёка на улыбку. Лишь чистая, безмолвная злоба. Азриель, как и Мор, ненавидел бы всё, что олицетворяло это место. Но ему понравились бы густые тени в углах тронного зала и коридорах. Он наслаждался бы тем, как они нашёптывают ему о передвижениях придворных. А после, пока Мор и Кассиан пили бы вино, Азриель, как всегда, молча наблюдал бы за ними. Тихо любя их обоих из своих теней.
Амрен, маленькая драконица, даже не потрудилась бы прийти. Она осталась бы в Веларисе, поскольку терпеть не могла надевать платья и притворяться, будто не является существом из другого мира. Впрочем, если бы Ризанд попросил её прийти, она, возможно, задумалась бы. Но даже если бы Амрен явилась, в этом тронном зале её уж точно не оказалось бы. Он подозревал, что она отправилась бы на кухню, чтобы наесться до отвала, или уединилась бы в тихой комнате где-нибудь в стороне с молодым мужчиной с длинной шеей. Даже Амаранте хватило бы ума не бросать вызов Амрен — демону, которого невозможно подчинить. А после она громче всех смеялась бы над пародией Мор на Ризанда, и её призрачные глаза сверкали бы, пока она опрокидывала бокал крови.
Думая о своём Дворе Мечтателей, Ризанд ничего не чувствовал. Когда-то он тосковал по ним и надеялся, что однажды они снова будут вместе. Но теперь при мысли о них его вновь заполняла тишина. Такая… пустота. Ризанд был уверен, что больше никогда не увидит своих друзей, оставшихся в Ночном дворе защищать его народ. Он уже не мог вспомнить их лица. Во всяком случае, не полностью. Перед ним возникали лишь отдельные черты: золото волос Мор, мерцание глаз Амрен, тени на лице Азриеля и широкая ухмылка Кассиана. Но это было похоже на попытку собрать головоломку, в которой не хватало деталей. Части единого целого, которое он больше не мог представить. Прошло сорок девять лет с тех пор, как Ризанд в последний раз видел завершённую картину своей жизни. С тех пор, как Амаранта похитила эти части его самого и заменила их кошмаром.
Ризанд тяжело сглотнул, гадая, не является ли эта тишина признаком того, что он теряет рассудок. Но насмешливая улыбка не сходила с его губ. Он немного ослабил контроль над своей силой, позволяя тонким струйкам ночи просочиться наружу и окутать его. Ровно настолько, чтобы напомнить наблюдавшим за ним, кто он такой. Несмотря на проклятие, наложенное Амарантой на него и остальных Верховных лордов, Ризанд по-прежнему оставался самым могущественным из ныне живущих мужчин. Самым могущественным из всех, кто когда-либо существовал. Даже располагая лишь мерцающими остатками своей силы, он мог убить каждого в этом тронном зале, едва успев об этом подумать… Всех, кроме одной. Той единственной, которая имела значение.
— Ризанд, — проворковала Амаранта, положив обе руки на подлокотники трона. Её золотые ногти блеснули.
Ризанд вполоборота повернулся к ней и изящным движением смахнул с туники несуществующую пылинку. При звуке её голоса весь зал мгновенно затих. Даже музыка смолкла.
— Да, ваше величество? — Его голос был мягким, словно шёлковые простыни.
О, как же он её ненавидел. Но он становился тем, кого она хотела видеть, тем, кем она ожидала его видеть. Непреклонным, жестоким и полностью ей подвластным.
— Мне становится довольно скучно на этом празднике, а тебе? Возможно, мы сумеем сделать его немного интереснее.
Амаранта обнажила зубы в том, что Ризанд счёл улыбкой, хотя ему это скорее напоминало оскал.
— Приведи Карена, — прокаркала она Аттору, который, словно змея, скользил среди толпы неподалёку от её трона.
Её улыбка стала ещё шире, и теперь она действительно походила на хищного зверя.
Аттор поклонился и прошипел:
— Как пожелаете, ваше величество. Приведите пленника.
Он взмахнул серой чешуйчатой рукой, и двое фэйри, чьи тела покрывал шелковистый чёрный мех, скрылись в открытом арочном проходе в дальнем конце зала. Ризанд почувствовал, словно внутри него опускается тяжёлый камень, но прежде, чем он успел осознать это ощущение, оно исчезло.
Придворные снова заговорили, нестройная музыка заиграла вновь, пока все ожидали возвращения фэйри с вечерним развлечением.
Ризанд вынул руки из карманов и направился к столу у северной стены тронного зала, заставленному разнообразными закусками и спиртными напитками. Он налил себе бокал отвратительного бордового вина и сделал большой глоток. Затем повернулся спиной к столу и стал наблюдать за возвышением, на котором восседала Амаранта, пока праздник продолжался.
— Добрый вечер, Ризанд, — протянул ледяной голос справа от него.
Каллиас налил себе бокал игристого шампанского. На нём была светло-серая туника с серебряной отделкой, а его выбеленная кожа резко контрастировала с мерцанием волшебных огней и каменными стенами. Белые волосы переливались. Когда Каллиас бесшумно приблизился к нему, Ризанд невольно ощутил прохладный ветерок и подавил дрожь.
— Привет, Каллиас. Знаешь, можешь называть меня Ризом. Только враги зовут меня Ризандом.
Ризанд широко улыбнулся ему, обнажив зубы. Не дождавшись ответа, он залпом допил оставшееся вино. Ему не нужно было проникать в разум Каллиаса, чтобы понять: тот размышлял, друг ему Риз или враг.
— Давненько ты не удостаивал нас своим морозным присутствием Под Горой. Надеюсь, ты нас не избегаешь?
Ризанд пристально посмотрел в холодные глаза Каллиаса и коснулся разумом его стены, подобной леднику. Он проскользнул внутрь так незаметно, что Каллиас ничего не почувствовал, и с удивлением обнаружил, что его сознание переполнено печалью и мучительной тоской. Впрочем, страх, просачивавшийся сквозь мысли Каллиаса и подавлявший все остальные чувства, Ризанда ничуть не удивил.
Ризанду не нравилось вторгаться в сознание других Верховных лордов, но прошлой ночью Амаранта отдала ему прямой приказ. Она вызвала Каллиаса ко двору, как собиралась вызвать и многих других в ближайшие месяцы, чтобы проверить их верность. Ризанд до сих пор слышал её шипение у самого уха, когда прошлой ночью она скакала на нём:
— Нас окружают предатели, мой любимец. Ты найдёшь их для меня.
Её голос был высоким и прерывистым, но даже тогда он ощущал давление её власти. Её сила не могла управлять им напрямую, однако резкого ослабления его собственной природной мощи оказалось достаточно. И всё же ему было нелегко подавить ненависть к себе за предательство, которым он считал вторжение в чужой разум.
Шлюха. Как он вообще это выносит? — мысли Каллиаса почти кричали.
От него насквозь несёт ею… А этот красный след на шее…
Отвращение Каллиаса обрушилось на Ризанда, словно ледяной ветер над иллирийским горным лагерем.
— Разумеется, нет, — ответил Каллиас, тщательно сохраняя на лице бесстрастное выражение, холодное, как метель. — Празднования Самайна и Зимнего солнцестояния отнимали у меня много времени. В этот период трудно покидать Зимний двор. Уверен, ты меня понимаешь.
Каллиас, как всегда, выражался безупречно.
Это был завуалированный укол. Нинсар не был тайной для других дворов, ведь многие приезжали в Ночной двор, чтобы отпраздновать появление прекрасных духов, пересекавших в ту ночь небесный свод. И ни для кого не было секретом, что последние сорок девять лет Ризанду не позволяли увидеть Нинсар. Самайн же был праздником окончания сбора урожая и начала зимы.
Каллиас пытался нарастить ещё один слой льда на стене своего разума, не подозревая, что Ризанд уже просматривает его воспоминания. Ризанд старался пропускать бесполезные образы, пытаясь отыскать достаточно сведений, чтобы удовлетворить королеву. Но ему было трудно не замечать беловолосую женщину, занимавшую мысли Каллиаса. Её лицо оставалось в тени, словно он не видел её уже очень давно. От этого осознания Ризанд возненавидел себя ещё сильнее. Он ненавидел и то, что Каллиас был хорошим, по-настоящему хорошим правителем. Он желал своему народу только лучшего и защищал свой двор с той же страстью, с какой Ризанд любил собственный.
— Понимаю, конечно. Хотя при дворе тебя определённо не хватало. Невольно начинаешь задумываться, не отвлекало ли тебя что-нибудь ещё, — плавно произнёс Ризанд, но на последнем слове едва не запнулся.
В воспоминании всего недельной давности перед ним возникли красивое лицо Гелиона и глаза Таркина цвета морской пены. Они находились в месте, которое Ризанд безошибочно узнал как Летний двор.
Дерьмо.
Ризанд вовсе не хотел обнаружить что-нибудь важное. Ему требовалось лишь найти достаточно сведений, чтобы Амаранта оставила его в покое. Возможно, шпиона Зимнего двора среди её приближённых. Или доказательство того, что Каллиас скрывает от неё часть своих ресурсов… Но…
Глупые ублюдки. Им следовало бы помогать Тамлину, а не пытаться собрать армию, чтобы свергнуть её.
Ризанд знал, что даже если целая армия выступит против Амаранты Под Горой, это почти ничего не изменит, пока все они остаются под властью её заклятия. Он понимал, что против её полного контроля не устоит даже войско. Не тогда, когда она способна поставить их на колени всего несколькими мыслями. Амаранта не была столь могущественна, как Верховный лорд, но её собственной силы и власти над их способностями вполне хватало, чтобы сделать любое сопротивление безнадёжным.
Каллиас не заметил перемены в голосе Ризанда, хотя сам побледнел ещё сильнее.
— Меня отвлекали исключительно обязанности…
Его прервало внезапное затишье среди окружавших их придворных королевы.
Толпа расступилась, и в зал, спотыкаясь, вошли двое покрытых мехом фэйри, крепко державших между собой темноволосого мужчину. Тот был бледен, оба глаза опухли, а губа была рассечена. Из раны над глазами по лицу стекала кровь. Одного из его изящно заострённых ушей не было, и на его месте зияла кровавая рана. Однако, когда стражники швырнули пленника на покрытый коврами пол, он поднял взгляд на бронзовый трон и сидевшую на нём женщину. Его глаза пылали зелёным пламенем. Одежда потемнела от смеси собственной крови и грязи, но губы по-прежнему были твёрдо сжаты в упрямую, непокорную линию.
— Здравствуй, Карен.
Амаранта поднялась и подошла к краю возвышения, глядя на пленного фэйри с почти ликующим выражением.
Двор Под Горой погрузился в тишину. Слышалось лишь шарканье ног тех, кто пытался подобраться поближе.
— Мне сообщили, что ты до сих пор не рассказал моим слугам, зачем столько лет назад тайком пробрался ко мне во двор. Какая жалость. Ризанд говорит, что ты способен изменять отдельные части своего тела. Даже при дворе Тамлина такой дар встречается редко.
Карен не отводил от неё взгляда, а ненависть, исходившая из его глаз, была почти осязаемой.
— Какая жалость, — повторила Амаранта. — Ты уверен, что тебе нечего сказать? Сейчас у тебя есть возможность. Возможно, если ты заговоришь, мы сумеем найти тебе применение при моём дворе.
Её тёмные глаза впились в него. Руки по бокам напоминали когтистые лапы, голова была склонена набок. Глаз Юриана повернулся, чтобы взглянуть на молодого мужчину.
Карен молчал, оставаясь непреклонным, а его глаза продолжали пылать зелёным пламенем. По правде говоря, было даже удивительно, что он способен так долго держать глаза открытыми, когда на ней это отвратительное платье, с горечью подумал Ризанд.
Амаранта неодобрительно прищёлкнула языком.
— Ай-ай-ай. И снова какая жалость.
Она перевела взгляд с грязного пленника на Ризанда, непринуждённо стоявшего рядом с Каллиасом.
— Подойди, Ризанд.
Ризанд неторопливо направился к ней, сохраняя на губах лёгкую улыбку.
Непреклонный. Жестокий.
— Когда получишь то, что мне нужно, убей его. Он и так слишком долго занимал место в моей темнице, — злобно прошипела Амаранта, после чего вернулась на трон, небрежно махнув рукой, словно отгоняла назойливую муху.
Непокорный взгляд Карена переместился на Ризанда. Хотя выражение его глаз не изменилось и в них горела та же ненависть, что и при взгляде на Красную королеву, Ризанд уловил слабую дрожь страха, промелькнувшую в его сознании. Он чувствовал кислый оттенок этого страха в воздухе.
Ризанд снова сунул руку в карман, отчасти чтобы придворные не заметили, как дрожит другая. Затем он проник в сознание Карена, захватив над ним полный и безраздельный контроль. Свободную руку он сжал в кулак. Карен дышал лишь тогда, когда Ризанд позволял ему дышать. Его кровь циркулировала лишь по воле Ризанда. Мышцы невольно расслабились, хотя страх усилился почти до невыносимого предела. Несмотря на оглушительную тишину в собственной голове, Ризанда затошнило.
В сознании Карена прозвучали бархатные мысли Ризанда:
«Прости. Прости за то, что она с тобой сделала. Прости, что я не могу тебя от этого спасти».
Думая об этом, Ризанд заставил своё лицо сохранять холодную, насмешливую маску.
Карен отчаянно ответил мысленно:
«Почему? Почему тогда ты ей служишь?»
Карен был зол. Очень зол. Ризанд силой поставил его на колени, заставив запрокинуть голову и обнажить шею. Его рот был открыт, а глаза по-прежнему полны ужаса. Всё это было частью представления.
Ризанд осторожно начал перебирать его воспоминания, пытаясь выяснить, чем занимался Тамлин.
«Я служу ей, чтобы спасти свой двор. И чтобы отвлекать её от других, пока они пытаются разрушить проклятие».
Только обречённым на смерть он позволял узнать подобное — увидеть истину, мерцавшую в его мыслях, словно жемчужины.
Карен много лет служил лордом при дворе Тамлина. В его воспоминаниях Ризанд увидел длинные волосы и молодое лицо Тамлина в обеденном зале Весеннего двора. Затем, продолжая просматривать воспоминания, ставшие мягкими и податливыми, словно масло, поскольку Карен полностью отдал себя под его контроль, Ризанд увидел момент, когда Тамлин попросил того шпионить для него.
Теперь на лице Тамлина появились едва заметные следы напряжения, а на нём самом была маска, которую он по воле проклятия был обречён носить вечно. Но, несмотря на риск и возможную цену, Тамлин попросил Карена шпионить за Амарантой. Осмотреть её двор, попытаться найти путь внутрь или способ незаметно выводить оттуда людей.
Какая глупость.
Ризанд увидел, как Карена прижал к земле один из когтистых прислужников Амаранты. Он наблюдал, как тот отчаянно пытался изменить своё тело, чтобы освободиться: уменьшал запястья настолько, чтобы выскользнуть из оков, или увеличивал их, стараясь разорвать цепи. Но даже сумев освободиться от цепей, Карен так и не смог выбраться за дверь. Из глубины его воспоминаний Ризанд наблюдал, как пленника хлестали плетью, допрашивали, а затем снова хлестали.
«Зачем вы пошли на такой риск? Чего он пытается добиться?» — отчаянно спросил Ризанд.
Он прекрасно понимал, что все взгляды вокруг прикованы к нему и пленнику.
Карен беззвучно рассмеялся в своём сознании.
«Да чего только он не готов сделать ради спасения других? За все эти годы Тамлин так и не продвинулся в разрушении проклятия… После стольких лет, когда его друзья погибали вокруг него, когда их убивали люди по ту сторону стены, он сдался. Теперь его единственная надежда — помочь другим сбежать. Защитить тех, кого ещё можно защитить, и помочь выбраться тем, кто пока остаётся за пределами её власти».
Услышав эти мысли, Ризанд почувствовал, словно почва уходит у него из-под ног. Он считал, что давно утратил всякую надежду, перестав даже мечтать о свободе… Но услышать, что Тамлин так и не добился никаких успехов в разрушении проклятия…
«Тамлин — дурак. От Амаранты не сбежать. Здесь есть только смерть и страдания».
Даже самому Ризанду его мысли показались пустыми.
«Если выхода нет, если надежды не осталось, тогда прошу… Пусть всё закончится. Покончи с этим».
Мысли Карена были печальными, но страха в них больше не было. Его разум оставался спокойным, словно море в безветренный день.
Ризанд ничего не чувствовал. В ушах стоял оглушительный гул.
«Пожалуйста…» — подумал Карен.
И Ризанд понял, что тот почувствовал, как он собирает свою силу.
«Котёл, спаси меня. Мать, прими меня в свои объятия. Укажи мне путь к тебе…»
Карен молился про себя.
Мысли Ризанда присоединились к его молитве:
«Позволь ему пройти через врата, позволь ощутить аромат бессмертной земли, где текут молоко и мёд…»
Лёгким движением пальцев Ризанд лишил его способности чувствовать боль.
А затем сжал кулак.
Мысли Карена погасли, словно пламя свечи, и Ризанда отбросило обратно в собственное сознание. Когда он отпустил свою силу, безжизненное тело Карена рухнуло на пол. Его открытые глаза сохраняли выражение потрясения, которое придал им Ризанд. Руки неловко подвернулись под тело, когда он упал вперёд с колен. Кровь вокруг отсутствующего уха, стекавшая по лицу, была ослепительно красной.
Вокруг царила тишина. От Каллиаса исходили волны холода, но Ризанд слышал лишь биение собственного сердца. Он жестоко улыбнулся Амаранте — идеальная собака, какой она и хотела его видеть.
Гав-гав, — безучастно подумал Ризанд.
— Похоже, Карена отправили сюда, чтобы найти способ проникнуть в ваш двор, ваше величество. По всей видимости, Тамлин надеялся отыскать союзников, — произнёс Ризанд с ухмылкой.
Он засунул обе руки в карманы, чтобы скрыть их дрожь.
Вокруг раздался жестокий смех придворных, хотя Каллиас, что было весьма примечательно, не смеялся. Тёмные глаза Амаранты смотрели на Ризанда сверху вниз, а её красные губы сжались в тонкую линию.
— Он дурак, если думает, что найдёт здесь хоть одного союзника.
Она подперла острый подбородок ухоженной рукой, опершись локтем о подлокотник трона. Несмотря на неприступную крепость, защищавшую её разум, Ризанд чувствовал, как сквозь стены просачиваются гнев и обида. Он знал, что Амаранту бесконечно мучило то, что Тамлин не желал её, хотя и ненавидел.
— Можешь делать что пожелаешь, — отмахнулась она.
Амаранта не любила смотреть на Ризанда, когда думала о предательстве Тамлина.
— Каллиас, — вместо этого проворковала она.
Подавив собственное отвращение к себе, Ризанд поклонился, принимая её разрешение уйти. Затем развернулся и развязной походкой направился сквозь расступавшуюся толпу, позволяя звёздной ночи стелиться за ним.
«Котёл, спаси меня… Мать, прими меня в свои объятия… Укажи мне путь к тебе…»
Он беззвучно повторял эти слова, гадая, не вспыхнет ли пламенем, словно какой-нибудь нечестивец. Потому что, хотя он был переполнен ненавистью и к себе, и к Амаранте, в нём теплилось ещё и слабое чувство удовольствия.
Он был рад, что убил Карена. Был рад, что способен проникать в чужие умы и видеть абсолютную истину. Ризанд был рад угодить ей, предоставив нужные сведения… Потому что, когда Амаранта была им довольна, её внимание отвлекалось от Ночного двора. От его Двора Мечтателей, от Велариса и ни в чём не повинных жителей его земель.
Кожа на коленях у него зачесалась. Слишком тяжёлой была эта клятва.
Только ради своего двора он преклонит колени. И если ради его двора ему придётся склоняться, убивать, шпионить или трахаться с Амарантой, он будет делать это снова и снова.
Пока он шёл к выходу в дальнем конце зала, вслед ему шипели мысли и тихие слова тех, кто одновременно ненавидел его и завидовал ему.
Шлюха. Шлюха Амаранты.
И ради своего двора он будет её шлюхой.
Всегда.
Выйдя через арочный проход в коридор, Ризанд небрежно направился к своим личным покоям, расположенным совсем рядом с покоями Амаранты. Лёгким взмахом руки он отпер и открыл дверь, а другим таким же движением закрыл её за собой. Затем быстро опустился на большую кровать из красного дерева.
Он лёг на бок, глядя на угасающее пламя в камине. Огонь так напоминал тот, что горел в глазах Карена. Спустя минуту Ризанд перевернулся на спину и прижал основания ладоней к глазам. За закрытыми веками продолжали пылать огненно-зелёные глаза.
А в ушах всё ещё звучал их шёпот…
Шлюха.
Ризанд знал, что спит. Он видел всё с какой-то слишком низкой точки, а изображение было чересчур размытым, чтобы происходящее могло быть явью. Словно он смотрел чужими глазами, сквозь лёгкую пелену, из-за которой даже цвета казались немного другими.
Во сне он наблюдал, как чья-то рука расписывает стол. Это был старый дубовый стол с потёртыми от долгого использования краями и неровной окраской древесины. По краям столешницы тянулись красиво нарисованные маки. Маленькая женская рука держала кисть, выводя цветы. Кистью явно пользовались часто: несколько мягких щетинок торчали в разные стороны, а деревянная ручка была покрыта пятнами самых разных цветов и сама напоминала картину.
Пальцы руки, державшей кисть, были короче его собственных. Настолько короче, что, наблюдая, как она выводит зелёной краской извивающийся стебель мака, Ризанд понял: рука, должно быть, принадлежит человеку. Ногти были розовыми, но неровными, с размазанной грязью под кончиками. Рука казалась худой, словно её обладательнице не хватало еды, и всё же двигалась с удивительной грацией и ловкостью.
Нарисованные маки были нежного, сияющего красного цвета, маленькие и красивые. Словно крошечные цветущие угольки.
Наблюдая за этим, Ризанд затосковал по дому, по Веларису. Он не испытывал такой тоски уже очень давно. Веларис, полный искусства, свободы и прекрасного неба. Ему хотелось летать, не опасаясь, что кто-нибудь его увидит. Он не видел ночного неба над Веларисом с тысячами звёзд уже сорок девять лет. Столько же времени его крылья не поднимали его в воздух. Без них он ощущал странную невесомость.
С тех пор как он оказался в плену, ему лишь дважды доводилось видеть небо за пределами своего двора, а случаи, когда ветер ласкал его лицо, можно было пересчитать по пальцам одной руки.
Поэтому, наблюдая за прекрасной человеческой рукой, он послал девушке сообщение через сон, надеясь, что она сумеет увидеть, что ей следует нарисовать дальше. Он представил открытое ночное небо, сияющие звёзды и полную луну над головой. Идеальную погоду для полёта.
Но рука, словно не поняв его, продолжала рисовать маки.
Ризанд медленно возвращался к сознанию и вскоре понял, что его разбудила Амаранта. Её красные волосы блеснули за его спиной, когда она перевернулась во сне. Он тихо застонал, ненавидя необходимость спать в одной постели с этой женщиной, и попытался снова закрыть глаза, чтобы вернуться в сон.
Но сон не вернулся.
Он глубоко вздохнул, сел на край кровати и закрыл усталые глаза ладонями.
Рука. Художница. Человек.
Какой странный сон.
А что, если это видение? Что, если все эти странные сны на самом деле были видениями?
Он потёр глаза. В последние несколько месяцев ему уже снилось нечто подобное.
Всё началось с коротких проблесков, которые он видел исключительно во сне. Но, в отличие от обычных сновидений, он запоминал каждую их подробность, хотя сами образы оставались… затуманенными. Почти словно окутанными дымкой. И каждый раз он просыпался с ощущением умственного истощения. Казалось, будто он смотрел на мир чужими глазами, словно его сознание блуждало по землям, пока он спал, пытаясь найти хоть какое-то облегчение.
Эти проблески всегда были разными. В первый раз он увидел очаг с потрескивающим огнём в тёмном доме. Тюк сена в сарае, жёлтый и по-своему прекрасный. Несколько кроликов, сбившихся вместе от холода. Топор, рубящий дрова в свете раннего утра.
Всё это не имело для него особого смысла. Но впервые в этих снах он увидел руки, части тела — хоть что-то, что могло подсказать, кому принадлежали глаза, которыми он смотрел на мир.
Видения, — напомнил он себе.
Ризанд поднялся и направился в ванную комнату. Набирая воду в таз для утреннего умывания, он взглянул на своё отражение в зеркале.
Бледный. Ужасно бледный. Бледнее, чем когда-либо прежде. Его глаза, по-прежнему глубокого фиолетового цвета, запали, отчего лицо казалось почти измождённым. Хотя он всё ещё оставался сильным, его тело уже не было таким гибким и подтянутым, как до заточения.
Ризанд продолжал тренироваться, но без воинов, которые могли бы подстёгивать его, и из опасения, что Амаранта заподозрит неладное, если решит, будто он готовится к чему-то, ему приходилось соблюдать осторожность. Он задумался, хватит ли у него сил хотя бы для полёта, если он…
Нет. Он не станет думать об этом.
Согрев воду для ванны, Ризанд забрался в неё и погрузился так глубоко, что над поверхностью остался лишь нос. О, как же ему хотелось выпустить крылья, расправить их и позволить им насладиться тёплой водой.
Но нет.
Ни Амаранта, ни кто-либо из придворных королевы никогда не увидят его крыльев.
Та женщина… Та, что рисовала цветы.
Его мысли вновь вернулись к ней. Должно быть, она каким-то образом посылала ему эти видения. Или, возможно, он сам подсознательно искал её.
Но почему?
Туман, сквозь который ему приходилось смотреть, наверняка был стеной. Ризанд готов был в этом поклясться. Возможно, он видел эту женщину не просто так. Возможно, она являлась ему не только для того, чтобы он мог ненадолго отвлечься от своего жалкого существования, но и по какой-то другой причине.
Как бы то ни было, он был благодарен.
Благодарен за то, что Котёл благословил его возможностью увидеть женщину, которая находилась в достаточной безопасности, чтобы спокойно рисовать цветы на столе. Где-то в мире у кого-то было достаточно света и свободы, чтобы просто сидеть и рисовать.
И одной этой мысли хватало, чтобы пережить сегодняшний день.
Внутри Ризанд ощущал уже не тишину, а… что-то другое. Нечто маленькое, постепенно растущее в нём.
Он улыбнулся самому себе и принялся мыть ногу, продолжая нежиться в ванне.
Маки.
И внезапно он обнаружил, что красный цвет уже не так сильно ему ненавистен, как казалось прежде.
