Саммари:
Риз устраивает Фейре короткую прогулку по Веларису — её первое знакомство с городом — и, когда они доходят до Радуги, понимает, насколько глубоко она погрузилась в депрессию. Позже он несёт её по воздуху в Дом Ветра к ужину и просит наконец сказать, о чём она думает.
Я не сомневался: то, что Фейра дождалась, пока все уйдут, прежде чем на цыпочках спуститься ко мне минут через пятнадцать, было вовсе не случайностью. Впрочем, я и сам за это время почти ничего не сделал — только стоял и беспокойно ждал, пытаясь заставить кровь в ушах перестать вопить, пока мысленно считал, сколько жриц, вероятно, уже мертвы в Сангравахе.
Жрицы по всей Притиании были породой капризной и сомнительной, особенно теперь, после падения Амаранты. Но любая пролитая кровь фэйри была потерей, когда её можно было не проливать. Нас, при всём обилии городов и земель, было слишком мало по сравнению с человеческими королевствами, которые плодились, как мыши.
И потом, те жрицы были невинны.
Так же невинны, как Фейра, которая теперь шла ко мне тихими шагами — с той же незаслуженной карой в глазах.
Я окинул её взглядом и поспешно сглотнул, прежде чем она успела это заметить. Кремовый свитер оттенял бледность её кожи, но вырез спадал так низко, что я видел, какими острыми стали ключицы. А синий плащ — того же цвета, что ясное, холодное небо, которое я видел снаружи, пока говорил с Азриэлем, — должен был бы подчеркнуть синеву её глаз, но они оставались тусклыми. Неживыми.
И всё же каким-то образом она всё равно была прекрасна: волосы искусно уложены вокруг головы, брюки тёплого, густого коричневого оттенка напоминали мне землю и леса — то место, где я впервые увидел её, где она была дома, в своей стихии.
Живая или полумёртвая — Фейра была совершенна.
И видеть, как уютно она смотрится в обычной одежде, которую для неё подобрал мой двор, даже если в собственной коже ей всё ещё было не по себе… Котёл, мне до боли хотелось коснуться её. Притянуть ближе и держать, пока не станет легче — или хотя бы не так невыносимо, если вообще ещё существовало такое состояние.
— Те двое, конечно, любят поднять суматоху, — сказал я вместо этого.
Фейра почти никак не отреагировала, следуя за мной к двери, и я не мог её в этом винить — не тогда, когда перед ней распахнулся весь Веларис, готовый захватить всё её пытливое внимание.
Как и в тот миг, когда она впервые вошла в мой городской дом, она замечала каждую мелочь. Я дал ей время, прежде чем присоединился к ней у маленькой калитки, огораживавшей двор.
Фэйри — и низшие, и высшие — неспешно шли вверх и вниз по улицам. В воздухе густо витали запахи специй; Фейра, прикрыв глаза, следовала за ними, пока крики смеющихся детей, увлечённых игрой, не заставили её снова открыть глаза и обратить внимание на окружающее.
Но именно море — раскинувшееся за извилистой Сидрой, что вилась через весь город, — по-настоящему приковало её взгляд, заставило увидеть город как единое полотно, а не отдельные мазки, выхваченные сначала.
Веларис был городом удивительно живым, многоликим. За это я и любил его так сильно, и каждый день благодарил Матерь за то, что мои предки поставили сохранность этой тайны выше всего остального. Здесь было столько же ровных, широких улиц для неспешных прогулок, сколько и горных склонов для восхождений, а море предлагало бесконечный путь к бегству и приключениям.
Я вырос, вдыхая по утрам его солёный, свежий запах так глубоко, что он въелся в самую мою сущность не меньше, чем ветер и воздух, питающие мои крылья.
Фейра следовала за ветром, пока тот уносил её взгляд над плотной россыпью крыш на склонах, и наконец заметила гигантскую красную скалу. Её дыхание сбилось.
Когда я подошёл, её ментальные щиты уже встали на место — туго, глухо, так что я не мог понять: впечатлена она, заинтригована или чувствует что-то ещё.
— Средняя вершина, — мягко сказал я, стараясь не напугать её, хотя она всё равно вздрогнула и резко повернулась ко мне, — там мой второй дом в этом городе. Дом Ветра.
За её плечом я увидел Кассиана и Азриэля — два тёмных, опасных силуэта, летящих к самым верхним площадкам Дома, несясь на ветру и невольно напоминая мне, что стоит на кону.
— Сегодня вечером мы будем ужинать там.
Фейра отвернулась и ещё раз окинула взглядом город. Мы едва успели выйти из дома, а меня уже охватил холодный, мерзкий страх: ей здесь не понравится. Этот город — шумный, живой, полный движения — покажется ей тяжёлым, утомительным, чужим.
Город.
Этот город.
Этот проклятый город, который я не надеялся увидеть снова. Не надеялся когда-нибудь показать ей.
— Как? — спросила Фейра.
И я понял, что на самом деле она спрашивает, как он вообще мог уцелеть.
— Удача, — ответил я.
— Удача? — повторила она тихо. Слишком тихо. Но в голосе звенела такая сталь, что ею можно было бы сбить ветер с неба и заставить меня замолчать. — Да, как же тебе повезло, что пока вся Притиания лежала в руинах, твои люди, твой город оставались в безопасности.
Она замолчала, окидывая меня взглядом; в глазах мелькнула злая искра, но тут же утонула в той ярости и боли, чьей рабыней она была в последние дни.
— Тебе хоть на миг пришло в голову поделиться этой удачей с кем-то ещё? Где-то ещё? С кем угодно?
Каждый проклятый день все эти пятьдесят лет, — хотел сказать я. И не ей — себе. За собственную слабость, за собственное бессилие.
— О существовании других городов, — начал я, пытаясь объяснить это не только ей, но и самому себе, — миру известно. А Веларис оставался тайной для всех за пределами этих земель многие тысячелетия. Амаранта не тронула его, потому что не знала, что он существует. Как и её чудовища. И ни один из других дворов не знает о нём тоже.
— Как?
— Заклинания. Щиты. И мои безжалостные, безжалостные предки, которые были готовы на всё, лишь бы сохранить хоть островок добра в нашем проклятом мире.
Тот островок добра, который и я был готов защищать — любыми средствами.
Этот довод я повторял себе каждый день под той проклятой Горой, снова и снова убеждая себя, что запереть этот город и сохранить его, пока остальная Притиания катится в бездну, — это правильный выбор.
И если Фейра в конце концов этого не поймёт, значит, я ошибся, привезя её сюда. Значит, я был неправ и пятьдесят лет лгал сам себе напрасно. А если я подвёл свой двор… назад уже не будет пути.
Когда она заговорила снова, казалось, её слова сочатся раскалённым ядом, направленным не только на Амаранту, но и на меня.
— А когда пришла Амаранта, тебе не пришло в голову открыть это место как убежище?
На мгновение я словно ослеп.
Ослеп от паники и гнева — на то, во что Амаранта превратила всё это, даже этот разговор, даже само моё право стоять здесь. Я сделал выбор, который должен был лучше всего защитить мой двор, как и каждый из Верховных правителей делал в меру своих возможностей, и я не собирался за это каяться.
— Когда пришла Амаранта, — сказал я, с усилием выталкивая слова сквозь зубы, — мне пришлось очень быстро принимать очень тяжёлые решения.
Фейра отшатнулась от меня, с отвращением переводя взгляд к морю, — видимо, в тот момент оно было куда приятнее моего непреклонного лица.
— Полагаю, ты не собираешься рассказывать мне об этом.
Ужин.
Ещё несколько часов — и мы окажемся за столом с моими братьями, с Мор. И, может быть, тогда мы сможем…
— Сейчас не время для этого разговора.
Это было вовсе не то, что она хотела услышать, и я ненавидел себя за то, что отталкиваю её точно так же, как Тэмлин отталкивал её на каждом шагу. Но сейчас… ей нужно было увидеть этот город. Увидеть его, почувствовать, прожить — чтобы понять, что именно стоит на кону.
Будто уловив ход моих мыслей, Фейра посмотрела на Сидру и спросила:
— И что же здесь было такого, что стоило спасать ценой всего остального?
Я встретил её взгляд той неумолимой преданностью и верностью, которые связывали меня с моим двором кровью и душой.
— Всё.
Я старался рассказать ей о городе как можно больше, но это оказалось… непросто. Фейра почти не отзывалась на мои слова и с бесстрастным лицом подмечала детали по сторонам.
Мы добрались до Дворца Нитей и Драгоценностей — первой из четырёх главных торговых площадей города, — и я начал заходить в ювелирные лавки едва ли не просто ради передышки от этого одностороннего разговора. Подарок для Амрены мне всё равно был нужен.
На самом деле я вполне мог купить его в первой же лавке, если бы Фейра не осталась снаружи и если бы это короткое одиночество не дало мне передышку — время подумать, что ещё сказать ей.
Но в первой лавке были кольца. Бесчисленные кольца — сияющие золотом, серебром, любыми мыслимыми камнями. И все они слишком сильно напоминали мне о том кольце, которое мне больше всего хотелось вернуть. Если повезёт, скоро оно снова окажется у меня.
Я перевёл взгляд с витрины к окну, за которым стояла Фейра, постоянно оглядываясь по сторонам, и вышел, коротко попрощавшись с хозяином лавки.
К тому времени, как я всё же купил что-то для Амрены, я с облегчением сунул маленький пакет в карман и не вынимал рук — только так можно было хоть немного унять напряжение, стянувшее все нервы.
Фейра была слишком, слишком молчалива.
Я не знаю, чего ожидал от первого раза, когда показывал ей свой город, но точно не этого.
Мы долго бродили, и чем дальше, тем меньше я говорил, держась в нескольких шагах от Фейры, которая явно не желала моего общества. Время от времени кто-то останавливался, чтобы поздороваться, пожать мне руку, но чаще прохожие ограничивались кивками и взмахами руки.
Мы уже миновали Дворец Костей и Соли — рынок специй и мяса, — когда вдалеке моё зрение впервые зацепилось за цветные отблески, и я понял, к какому испытанию мы подходим. В животе молнией ударил прилив адреналина — как гроза, внезапно разрывающая неподвижное, тихое небо.
Фейра резко остановилась, едва увидела первую лавку и поняла, что это за место. Перед ней раскинулось целое минное поле из воспоминаний.
— Вот этим Веларис и знаменит, — сказал я, понизив голос, пока она смотрела в витрину художественной лавки так, будто это была камера пыток, в которой вполне мог бы работать мой шпион. — Квартал художников. Здесь больше сотни галерей, магазинов с материалами, гончарных мастерских, садов скульптур — и всего между ними. Это место называют Радугой Велариса. А исполнительские искусства — музыканты, танцовщики, актёры — обитают вон на том холме, по другую сторону Сидры. Видишь золотой отблеск почти на самой вершине?
Я указал рукой, и она, хоть и с запозданием, проследила за направлением моего жеста, а я уже начал подозревать, что всё это было ошибкой.
— Это один из главных театров. В городе их пять знаменитых, но этот — самый известный. А ещё есть маленькие театры, амфитеатр на морских скалах…
Глаза Фейры застекленели. Взгляд скользнул прочь — без интереса, без жизни… или нет, не совсем без жизни, но что-то очень близкое к этому.
Мои объяснения оборвались.
Будто вся жизнь во мне тоже умерла.
Её щиты впервые за день рухнули, и передо мной снова оказался тот призрак, что приходил ко мне две недели лишь по обязанности.
Я знал, что она не хочет рисовать. Знал, что цвет и само творчество порой разъедают ей кости изнутри. Но я не думал — не понимал, — что её страсть сгнила так глубоко, что даже самая сердцевина её существа стала мертва.
Через её раскрывшийся разум до меня не доносилось даже слабейшего отблеска прежнего желания, и это было сокрушительно — чувствовать ту пустую, ноющую дыру, что теперь поселилась в её человеческом сердце.
Котёл… даже в самые тёмные мои ночи под той Горой я всё равно хотел летать…
— Я устала, — сказала Фейра.
Едва слышно.
— Мы можем вернуться сюда в другой день, — ответил я, потому что, разумеется, не собирался отступать — и не позволю ей самой отказаться от себя. Она заслуживала и этой страсти, и этого мира. Просто нам придётся подождать. — Да и ужин уже скоро.
На обратном пути наверх Фейра шла рядом со мной, но с каждым шагом её стены трещали всё сильнее, и из этих трещин хлынула ярость — неутолимая, ревущая, искалеченная до неузнаваемости, затапливая её и утягивая меня за собой.
Это было не просто оттого, что каждое окно по пути напоминало ей о былой любви. Её жгло всё: каждый улыбающийся прохожий, каждый смех, каждое лёгкое слово, каждая песня.
И я понимал её, потому что сам хотел того же.
Хотел беззаботной жизни так отчаянно, что иногда мне казалось — я бы сжёг весь мир дотла, лишь бы получить её, даже если остался бы один на один с треском тьмы в крови, с той самой тьмой, что проснулась во мне ещё в юности. С годами этот рёв лишь немного притих, но никогда не исчезал.
И теперь я чувствовал, как он поднимается и в Фейре, нарастая к точке разлома. В прошлый раз, когда я почувствовал в ней этот щелчок, она…
— Тише, — мягко сказал я и увидел, как она резко, горячо повернулась ко мне.
Что вырвется из неё на этот раз, если она сорвётся? Лёд? Огонь? Ещё больше тьмы? Ничего из этого ей не захочется выплеснуть на людях, да и мой двор не заслуживал её ярости.
— Мои люди ни в чём не виноваты.
Без единой паузы Фейра вдруг опустела. Полностью.
Я даже качнулся, глядя на неё. Ярость — только что ревевшая внутри — исчезла. Просто мигнула и исчезла, будто её никогда не было.
А вместо неё на неё опустилось жёсткое оцепенение, и мне было ненавистно это ощущать.
То самое любимое состояние призрака, который так любил вселяться ей в голову и отнимать её у мира.
— Я устала, — повторила она тем самым побеждённым голосом.
Мне казалось, я подвёл её.
Я показал ей Веларис. Показал драгоценность моего двора — то, что сильнее всего надеялся сделать для неё то, чего не мог сделать сам, — и она почувствовала… пустоту.
Мне стоило усилий не сорваться. Горло словно содрало изнутри.
— Завтра вечером мы снова пойдём гулять. Днём Веларис прекрасен, но строили его, чтобы любоваться им после заката.
Как Фейрой.
Как мной самим.
Я был в отчаянии. До смешного, до боли, до жалости к себе — тем самым несчастным дураком, снова стоящим в гостиной и пытающимся вытянуть из неё хоть что-нибудь. Хоть малейший отклик.
Подъём по холмам обратно к дому давался Фейре тяжело, но она всё же сумела собрать в себе достаточно сил, чтобы задать вопрос:
— Кто именно будет на этом ужине?
— Мой Внутренний круг. Я хочу, чтобы ты познакомилась с ними, прежде чем решишь, сможешь ли остаться здесь. Прежде чем решишь, хочешь ли работать со мной — а значит, и с ними. С Мор ты уже знакома. Но остальные трое…
— Те, что приходили днём.
Я кивнул.
— Кассиан, Азриэль и Амрена.
Котёл, хватит ли этого? После нашей прогулки по Веларису я уже не был уверен, что вообще что-то ещё сможет помочь. Та лёгкая радость, которую я чувствовал утром при мысли, что Фейра вот-вот встретит их, давно исчезла.
— Кто они такие? — спросила она, и я на мгновение задумался, как лучше объяснить ей устройство моего двора.
— В нашем круге есть свои уровни, — сказал я. — Амрена — мой второй командующий.
Глаза Фейры расширились — этого она явно не ожидала.
— Да. А Мор — третья. Только дурак решил бы, что вершина нашей стаи — это мои иллирийские воины.
Фейра задумалась, пытаясь совместить в голове ту солнечную, жизнерадостную женщину, которую она знала, с той могучей воительницей, какой Мор должна была быть, чтобы занять место моей третьей.
От этой мысли я невольно улыбнулся про себя. Но Мор беспокоила меня куда меньше, чем знакомство Фейры с Амреной — особенно после того, что только что произошло.
— Когда увидишь Амрену, поймёшь, что я имею в виду, — продолжил я. — Она выглядит как высшая фэйри, но под её кожей таится нечто иное. Возможно, она старше самого этого города. Но при этом она тщеславна и любит копить свои драгоценности и вещи, как огнедракон в пещере. Так что… будь начеку. У вас обеих характер не сахар, если вас разозлить, а я не хочу никаких сюрпризов сегодня вечером.
— То есть если мы сцепимся и я сорву с неё ожерелье, она меня зажарит и съест? — спросила Фейра.
И в этом вопросе было даже что-то вроде искреннего любопытства — её действительно заинтересовала моя вторая и её странная природа. Картина, вспыхнувшая у меня перед глазами — Фейра, пытающаяся что-то украсть у Амрены, — была до смешного нелепой.
— Нет, — рассмеялся я. — Амрена сделает куда, куда хуже. В прошлый раз, когда они с Мор всерьёз сцепились, от моего любимого горного убежища остались одни угли. И, если тебе это о чём-то говорит, я — самый могущественный Верховный правитель в истории Притиании, и за последний век вмешался, чтобы остановить Амрену, всего один раз.
Я хотел сказать это небрежно — просто как объяснение того, насколько она опасна. Но в ответ Фейра распахнулась настежь, и её сознание вцепилось ровно в одну фразу:
самый могущественный Верховный правитель в истории…
И Амрена — со всей своей, кажется, не имеющей возраста сущностью.
Город вокруг вдруг затих.
Всё сузилось до Фейры. Все мои мысли рассыпались в тот голодный, опустошённый вакуум, каким стал её разум. Разум, который смотрел на моих друзей — смотрел на меня — и не чувствовал даже слабой искры желания пытаться дальше. Который решил, что смерть, возможно, была бы проще.
Моя рука мгновенно вздёрнула её за подбородок, и мне пришлось заставить себя ослабить хватку, чтобы не причинить боль. Но я всё равно притянул её к себе — больше не в силах продолжать без прикосновения, без этой отчаянной проверки: она реальна, она не просто призрак, живущий внутри этой кожи, она всё ещё здесь, всё ещё дышит, даже если не хочет этого.
Чёрт возьми, она должна хотеть.
Она побеждает. Эта сука побеждает, если ты позволишь себе развалиться…
— Никогда больше так не думай, — сказал я. — Ни на одно проклятое мгновение.
И я дёрнул её сознание к себе.
Не сказать, чтобы я намеревался это сделать, но я был слишком истощён тем, что видел, как ей всё безразлично, как она тает и будто охотно позволяет себе исчезать, и мне отчаянно нужно было сделать хоть что-то. Я не мог — чёрт, не мог — потерять её. Снова. Мне хватило на тысячу жизней того, как я кричал её имя на полу под Горой.
Но коснуться её разума оказалось всё равно что нажать кнопку сброса между нами.
Мгновение назад мы стояли посреди Велариса, с Сидрой по одну сторону и светлыми лавками по другую.
А в следующий миг…
В следующий миг я снова стоял на том балконе Под Горой, чувствуя, как связь между нами натягивается и встаёт на место, а потом Фейра потащила меня ещё глубже — в тот момент, когда умерла, и единственным способом спасти её было впустить её в себя.
Она увидела моими глазами — увидела себя, стоящую под сияющим солнцем Велариса: пустые глаза, острые скулы, одежду, висящую на исхудавшем теле.
И она была сломлена.
Мы оба были сломлены.
Мы оба оплакивали, как низко пали. Всё, что она потеряла. Её человечность — вместе с её страстью, с волей, с той яростной, отважной душой, какой она была. Всё это, казалось, исчезло.
Этот взгляд на саму себя, на то, во что она превратилась, раздавил её. Она оборвала связь и рухнула в бездну того ужасного отчаяния, а я судорожно вцепился в саму эту связь, держась за неё, будто только это могло удержать её среди живых.
И если бы не смогло… Чёрт. Если бы не смогло…
Я заставил себя не слышать собственный отчаянный крик из той секунды, когда Амаранта рванулась к Фейре, и я услышал хруст её шеи, услышал, как вместе с ней умирает и моё сердце.
— Это был фокус? — спросила Фейра, сочась презрением.
— Нет, — хрипло ответил я, чуть склоняя голову и вглядываясь в неё. — Как ты прошла сквозь него? Сквозь мой щит?
Связь парой или нет, проникнуть в мою голову настолько глубоко, чтобы буквально жить в ней вместе со мной, не должно было быть так просто. Чёрт. Значит, это…
Фейра сорвалась с места прежде, чем я успел договорить, — уже не желая стоять рядом, хотя по-прежнему двигалась, как человек, которому всё в тягость. Она убегала.
Я осторожно поймал её за локоть, удерживая.
— В чьи ещё головы ты случайно проскальзывала?
Ответ вспыхнул в её сознании быстрее, чем разум успел оформить его словами.
— Лассен? — фыркнул я. К рыжему лису Двора Весны я тёплых чувств не испытывал. — Ужасное, должно быть, место.
Фейра ответила на мой короткий смешок яростным оскалом.
— Не лезь ко мне в голову.
— У тебя щит опущен, — сказал я, с гордостью наблюдая, как она немедленно поднимает его обратно. Ей всё же было не всё равно — настолько, чтобы хотя бы сделать это. — Ты почти выкрикнула его имя мне в лицо. Возможно, если эта сила у тебя от меня…
Я уставился на неё, прикусив губу.
Это было слишком идеально. Всё, на что я надеялся, всё, что касалось её способностей, если только она всё же согласится использовать их со мной, сейчас стояло передо мной, живое, дышащее, очевидное. Все доказательства того, что мой безумный план действительно может сработать, вспыхивали одно за другим. Если она скажет «да» сегодня вечером…
В глубине моего сознания на миг мелькнул маленький домик в лесу, где-то за сотни миль отсюда, затерянный среди деревьев Притиании.
Это было слишком удачно. Настолько, что я сам не поверил и невольно усмехнулся.
— Конечно, это бы многое объясняло, если сила и правда от меня. Если мой щит временами принимает тебя за меня самого и пропускает сквозь себя. Любопытно.
Почему именно любопытно, я расскажу ей позже. После того, как она решит, будет ли работать со мной.
Фейра уставилась на меня, и в её лице на мгновение вспыхнул старый огонь — тот огонь, что когда-то играл и спорил со мной ради забавы, а не из ненависти.
— Забери свою силу обратно. Она мне не нужна.
Матерь небесная, спасибо тебе.
Я спокойно улыбнулся.
— Это так не работает. Сила привязана к твоей жизни. Вернуть её можно только одним способом — убив тебя. А так как мне приятно твоё общество, я, пожалуй, откажусь от этой возможности.
Мы снова пошли, и я дал ей несколько шагов пространства, прежде чем вернул разговор к менее приятной теме.
— Тебе нужно очень внимательно следить за своими ментальными щитами. Особенно теперь, когда ты увидела Веларис. Если ты когда-нибудь выйдешь за пределы этих земель, и кто-то проникнет в твою голову и увидит это место…
Мысль о таком исходе всякий раз проходила сквозь меня дрожью.
— Нас называют даэмати — тех, кто способен входить в чужой разум так же легко, как перейти из одной комнаты в другую. Мы редки, и этот дар проявляется по воле Матери, но по миру нас разбросано достаточно, чтобы многие — в основном те, кто у власти, — всерьёз обучались защищаться от подобного. Если ты когда-нибудь столкнёшься с даэмати без поднятых щитов, Фейра, он возьмёт всё, что захочет. А более сильный сделает из тебя послушную марионетку, заставит делать всё, что ему нужно, и ты даже не поймёшь, что происходит. Для внешнего мира мои земли и без того остаются загадкой, так что, помимо всего прочего, ты была бы для многих крайне ценной добычей.
Фейра вскинулась. Похоже, её новые способности стали для неё ещё одним поводом ненавидеть либо меня, либо себя — а может, и нас обоих.
— Значит, если начнётся война с Гиберном, войска короля даже не будут знать, что нужно бить сюда? — Она обвела жестом весь Веларис, её голос стал холодным и острым.
Мне совершенно не хотелось снова с ней спорить — не сейчас, когда я только что вернул её, не тогда, когда…
— То есть что? Твои избалованные подданные… те, кто не умеет ставить щиты… получают твою защиту и могут не воевать, пока остальные из нас истекают кровью?
Прежде чем я успел хоть моргнуть, она уже ушла вперёд по улице. Но и не нужно было, чтобы она оставалась рядом. Её слова были слишком рваными, слишком хаотичными — я знал: это лишь поверхностная попытка разозлить меня, оттолкнуть. А под ними тянулась та самая чёрная пустыня, где я пятьдесят лет убеждал себя, что всё не зря.
Я держался далеко позади неё всю дорогу до городского дома. Её щиты так и не опустились, но мне и не нужно было этого, чтобы понять: она снова провалилась в ту пустоту, где краски блекнут и сама жизнь перестаёт существовать.
Моя собственная жизнь тоже казалась бесцветной.
Холодной. Безнадёжной.
Как долго я уже отталкивал прямолинейные попытки Кассиана вытащить меня обратно? Как долго избегал Азриэля и сухо обрывал Амрену, когда разговор уже не касался дела? Как долго Мор наблюдала, как я просыпаюсь и делаю вид, будто не продолжаю спать стоя за завтраком?
Мы оба заблудились — Фейра и я.
Оставалось только надеяться, что к концу пути мы сумеем вернуться к той жизни, которая всё ещё зовёт нас домой.
Оставшаяся часть дня прошла тихо.
Фейра поднялась наверх готовиться к ужину, хотя я не сомневался: она варится в тех же тяжёлых мыслях, что и я. Я быстро управился с брошью, которую купил, уложив её в простую белую коробочку с широкой шёлковой лентой, и отправил подарок адресату. У меня было предчувствие, что ждать долго не придётся — скоро я увижу, как эту вещицу носят.
Ужин.
От одной мысли о нём у меня свело живот. Не из-за еды.
Из-за разговоров.
Из-за людей.
И из-за Фейры.
Из-за того, что она обо всём этом подумает.
После того, как её сегодня так кидало из одного состояния в другое, я понятия не имел, чего ждать от вечера.
Я глубоко вдохнул, роясь в шкафу в поисках подходящей туники — чего-нибудь простого: чёрного, с серебряной вышивкой, с той самой нотой изысканности, в которой я любил себе не отказывать. Не вся маска Верховного правителя была ложью. Ткань мягко и прохладно легла на кожу.
Оделся я быстро.
Через несколько минут уже ждал Фейру на балконе, пока солнце уходило за горизонт. Огни один за другим вспыхивали по всему Веларису — до самой Сидры, за неё и дальше. Город, который спал днём и по-настоящему жил ночью.
Город, который я никогда не надеялся увидеть снова.
Город, который могу потерять через считаные недели или месяцы.
Тяжёлая цепь нервного напряжения загремела у меня в костях, приковывая к земле. Крылья вырвались наружу в мягком упрёке — сильные, самостоятельные, тянущиеся к небу. К дому. К той дикости, что принадлежала только мне.
Мне хотелось снова стать свободным. От всего.
Музыка нарастала — ровным пульсом, похожим на биение сердца, только не в страхе, а в радости. Эти звуки были счастливыми, торжествующими, и, доносясь до меня, удерживали меня здесь, в этом месте.
Вечно разорванный надвое: две ноги на земле, а голова — уже в небе. И пусть так будет всегда, если впереди ещё возможен вечер вроде этого, полный возможностей.
Фейра, может быть, сегодня решит остаться. Может быть, выберет проводить свои дни рядом со мной — пусть даже только по политическим причинам. Может быть, решит стать частью моего двора.
Она встретит моих друзей.
Улыбка сама собой распустилась на моих губах. Я закрыл глаза и уловил её приближение по запаху. И как-то внезапно мысль отвезти её туда перестала казаться такой пугающей, как прежде. Или, по крайней мере, вместе с тревогой в ней появилось ещё и что-то похожее на надежду.
Фейра прочистила горло, и я обернулся.
У меня перехватило дыхание.
На ней было потрясающее платье. Длина юбки и рукавов подчёркивала её тонкую фигуру, а цвет — закрученная воронкой полуночная синева, словно глубина бассейна, наполненного звёздным светом и пылью небес, в которую хочется упасть, — зажигал в её серо-голубых глазах мягкое сияние. Мой взгляд скользнул по глубокому V-образному вырезу, проваливаясь всё ниже, ниже…
— Риз? — Фейра вскинула бровь, и только тогда я понял, что всё ещё стою и улыбаюсь ей, как потерянный дурак.
Я стёр улыбку с лица, но то чувство, что породило её, осталось внутри.
Она была прекрасна.
Фейра была прекрасна.
Фейра была надеждой, удивлением и будущим. Единственным человеком, рядом с которым я ещё мог чувствовать себя обычным.
Она выпрямилась и выдохнула, бросив взгляд в ночное небо, будто ища в нём ту же опору, какую искал в нём я.
— Идём? — спросил я.
Фейра кивнула и уже было повернулась к двери, когда я раскрыл руки, и её тело мгновенно напряглось, осознав, что я собираюсь сделать. Глаза широко распахнулись, и я не думал, что её кожа вообще может стать ещё бледнее, но стала.
— Ни за что, — сказала она. — Нет.
Я скрестил руки на груди, а основную часть того, что хотел сказать, предоставил крыльям: они шевельнулись за спиной, расправились, потянулись в лунном свете.
— Дом Ветра защищён от перемещений внутрь — точно так же, как и этот дом, — пояснил я. — Даже для Верховных правителей. Не спрашивай, почему и кто это устроил. Так что у нас два варианта: либо подниматься пешком по десяти тысячам ступеней — а мне этого совершенно не хочется, Фейра, — либо лететь.
Я не стал добавлять, что не хочу тащиться по всем этим ступеням ещё и потому, что мне слишком хочется держать её на руках. По-настоящему.
Похоже, Фейра поняла нечто очень похожее, потому что оглядела меня — крылья, которые поднимут её в небо, — и тяжело сглотнула. А на мои губы медленно вернулась та самая кошачья, лукавая улыбка.
— Обещаю, не уроню тебя, — протянул я почти мурлыкая.
Фейра чуть ли не переступала с ноги на ногу от нервозности, опуская взгляд на платье и теребя тонкую ткань по бокам. Потом вскинула на меня глаза.
— Ветер сдерёт с меня это платье.
И тогда она будет…
Тяжесть, весь день тянувшая у меня внутри, вдруг растаяла, превращаясь в тёплую, сладкую энергию — в ту самую, о которой я не был уверен, что ещё способен её чувствовать. Но, судя по тому, как Фейра одним взглядом выцепила мою сорвавшуюся наружу хищную ухмылку и тут же метнулась к двери, — ещё как способен.
— Я пойду по лестнице, — отрезала она.
Моё крыло мгновенно выметнулось в сторону, перекрывая ей путь — достаточно решительно, чтобы она не проскользнула мимо, но плавно, без угрозы, чтобы она не почувствовала опасности.
Фейра долго смотрела на натянутую мембрану крыла, почти так, словно могла разглядеть сквозь неё безопасность и покой своей комнаты в городском доме. Мне хотелось, чтобы рядом со мной она тоже чувствовала именно это. Её плечи поднимались и опускались, пока она о чём-то напряжённо думала.
— Нуада возилась с моими волосами целый час, — сказала она.
Я невольно задумался, что же на самом деле скрывается за этой фразой. Страх ли это передо мной, перед близостью, или всё та же тревога, что мучила меня самого перед встречей, которая ждала её через пять минут — встречей, где её накроет лавина новой информации, способной легко подавить её, пусть я и не сомневался ни на миг, что при желании она справится.
Осторожно я подвинул крыло ближе к ней, и она повернулась лицом ко мне, сделав ещё один шаг навстречу. Лёгкий ветерок шевельнул локоны у её лица и шеи, одна непослушная прядь скользнула по щеке.
— Обещаю, ветер не испортит тебе причёску, — тихо сказал я, не сводя взгляда с этого упрямого локона.
Желание просто поднять руку и убрать его возникло так внезапно, что я застыл, не решаясь.
— Если мне предстоит решить, хочу ли я работать с тобой против Гиберна — с тобой и твоим Внутренним кругом, — нельзя нам просто… встретиться здесь?
— Они уже все там. И потом, в Доме Ветра достаточно места, чтобы мне не хотелось скинуть их всех с горы.
Фейра сглотнула, уставившись на пустоту — на это огромное пространство — между нами и Домом.
— То есть, — тихо, нервно проговорила она, — ты считаешь, что этот дом слишком мал, а у них слишком громкие характеры, и боишься, что я снова сорвусь.
Я подвёл крылья ещё ближе, не зная, как она на это отреагирует. Но вдруг… она шагнула ко мне ещё раз — и не оттолкнула крылья, когда они коснулись её плеч.
Холодная. Она была такой холодной. Но стояла так близко ко мне, что мы почти делили одно дыхание. И мне вдруг стало необъяснимо тепло.
И ей тоже.
— Допустим, и что? — спросил я. Если быть честным, я вовсе не возражал бы увидеть ещё немного её силы.
— Я не какая-то сломанная кукла, — сказала она, но в глаза мне так и не посмотрела.
— Я знаю.
И я говорил чистую правду. Она была сильной. Яростной. Настоящей бурей, способной повелевать небом и швырять море в стороны.
— Но это не значит, что я брошу тебя на растерзание. Если ты правда хочешь работать со мной, чтобы не дать Гиберну добраться до этих земель и сохранить Стену, я хочу, чтобы ты сначала познакомилась с моими друзьями. И сама решила, сможешь ли с этим жить. И я хочу, чтобы эта встреча прошла на моих условиях, а не тогда, когда им снова вздумается ворваться сюда без предупреждения.
— Я и не знала, что у тебя вообще есть друзья.
В её голосе вновь мелькнула острота, но я не стал отвечать колкостью на колкость. Этот момент был слишком честным. Слишком близким.
— Ты не спрашивала.
Мы стояли уже настолько близко, что я обнял её за талию, наслаждаясь ощущением, как её вес чуть опирается на меня. У нас было всего несколько драгоценных ударов сердца, прежде чем её взгляд упал на мои крылья — и я почувствовал, как напряглась её спина у меня под рукой.
Друзья.
Полёт.
Клетка.
Мои крылья тут же отдёрнулись назад, но рука осталась на месте, крепче притягивая её к себе.
Чтобы держать.
Чтобы защитить.
Чтобы жить, пока живёт она, и умереть, когда умрёт она.
Я не дам тебе упасть, Фейра. Не дам остаться одной.
Фейра уже поняла, что её ждёт. Поняла, что никаких десяти тысяч ступеней сегодня не будет. Её пальцы стиснули мою тунику, лихорадочно ища точку опоры, чтобы унять дрожь.
— Скажешь слово — и мы вернёмся сюда, — прошептал я. — Без вопросов. И если не сможешь работать со мной, с ними, — тоже без вопросов. Мы найдём другой способ, чтобы ты могла жить здесь, чувствовать себя нужной и цельной — независимо от того, что нужно мне. Выбор за тобой, Фейра.
Она замерла. Но впервые это была не парализующая тишина страха, которая затаскивает человека в тени. Это была неподвижность перед битвой — та, что позволяет выпрямиться и шагнуть в тьму навстречу, чтобы разорвать её прежде, чем она разорвёт тебя.
Её взгляд скользнул по мне, задержался на крыльях, и в нём проступило что-то вроде решимости.
Меня прошил острый всплеск адреналина.
Коснуться её. Держать. Лететь с ней. С моей парой.
Каждый инстинкт иллирийца, из которого я был сделан, рвался наружу, едва дожидаясь её слова.
И тогда…
— Пожалуйста, только не урони меня, — прошептала Фейра. — И, пожалуйста, не…
Инстинкты взорвались.
Мы взмыли вверх — выше, выше, в тёмные воды бархатного ночного неба, среди звёзд, смеха и музыки. Ветер свистел мимо наших лиц в торжествующем триумфе, заглушая короткий вскрик, вырвавшийся у Фейры, когда мы набрали высоту и всё вокруг превратилось в стремительный, цветной поток.
Я надёжно прижал её к себе, обхватив руками за тело и ноги.
И Веларис.
Веларис внизу был раем из чёрного оникса и алмазных огней — сверкающим, движущимся, дышащим в ночи. Фейра почти не отрывала от него глаз, пока мы поднимались всё выше к Дому, а ветер постепенно утихал, превращаясь в мягкий, ласковый поток, давая нам снова возможность слышать и думать.
Это было почти небесное блаженство.
У нас было всего несколько минут до приземления — всего несколько минут, прежде чем всё это останется только прекрасным сном, — но это были минуты рядом с ней, в которых я мог бы прожить целую вечность.
Мы попали в восходящий поток, и Фейра сильнее вжалась мне в грудь, вцепившись в мою тунику холодными пальцами. Её голова оказалась прямо под моим подбородком, и, наклонившись, чтобы шепнуть ей на ухо, я почувствовал запах её волос — свежий, травяной, солнечный, с теми старыми, знакомыми нотами краски, которые, возможно, никогда её не покинут, сколько бы она ни сопротивлялась.
— Честно говоря, я ожидал от тебя куда больше криков. Видимо, стараюсь недостаточно.
— Не вздумай, — прошипела она.
Но в глазах её уже появилась та лёгкость, которой я ждал с того самого дня, как увёз её из Двора Весны. Та лёгкость, которую может принести только полёт. И свобода.
Фейра была слишком заворожена городом, чтобы заметить мою мягкую улыбку, пока я смотрел на неё.
— Когда я был мальчишкой, — сказал я, — я сбегал из Дома Ветра, просто выпрыгивая из окна. И летал, летал всю ночь напролёт, описывая круги над городом, над рекой, над морем. Иногда я и сейчас так делаю.
— Твои родители, должно быть, были в восторге.
— Отец никогда не знал. А мать…
Моя мать была бы счастлива увидеть это. Познакомиться с тобой…
— Она была иллирийкой. И сама любила летать. Иногда, если ловила меня в тот миг, когда я уже собирался выпрыгнуть, сначала отчитывала… а потом сама прыгала следом и летала со мной до рассвета.
— Похоже, она была чудесной, — сказала Фейра, и сердце болезненно сжалось от мысли, что сама она этого уже никогда не узнает.
— Была.
Оставшийся путь мы пролетели молча. И, быть может, я действительно позволил воображаемому вихрю-другому слегка сбить нас с пути, чтобы потянуть время и продлить полёт на несколько лишних мгновений, прежде чем мы опустились на большую каменную террасу Дома.
Но вот мы всё-таки приземлились. Фейра удостоила взглядом столовую за огромными стеклянными дверями лишь мимоходом — и тут же снова подошла к перилам балкона, всматриваясь в город, в ночь.
Я держал её ещё секунду, пока она не нашла равновесие, а потом отступил, когда она мягко, но решительно освободилась.
Лицо её было спокойным — но не той мёртвой пустотой, которая выжигала её изнутри. Просто тихим, задумчивым. Она осмысляла мой двор. Осмысляла весь день, всю эту ночь.
— Ну? — наконец не выдержал я, опираясь на перила рядом с ней.
Она вопросительно вскинула бровь.
— Скажи, о чём ты думаешь. Одну вещь. И я скажу одну в ответ.
Тут же, по какой-то причине, Фейра качнула головой и отвернулась.
И именно это незнание вырвало слова из меня.
Её щиты были подняты, и я не собирался больше лезть в них, но мне до отчаяния нужно было понять — одобряет ли она всё это, ненавидит ли весь сегодняшний вечер или… в порядке ли она.
Матерь, только скажи мне, что с ней всё в порядке.
— Я думаю, — сказал я, и почувствовал, как всё её внимание обратилось ко мне, хотя сама она продолжала смотреть в сторону, — что провёл пятьдесят лет запертым Под Горой, и иногда позволял себе мечтать об этом месте, но никогда не верил, что увижу его снова. Я думаю, что хотел бы сам убить её. Я думаю, что если начнётся война, то очень нескоро у меня ещё будет такая ночь, как эта.
Я посмотрел на неё — и с облегчением увидел, что теперь она тоже смотрит на меня.
И стал ждать.
Но Фейра лишь спросила:
— Ты правда думаешь, что война придёт так скоро?
— Это было приглашение без вопросов. Я уже сказал тебе… три вещи. Скажи мне одну.
Скажи мне хотя бы одну вещь — один настоящий кусочек себя, не рождённый назло мне. Скажи мне хотя бы одну частицу своей души, Фейра, и можешь забрать мою целиком…
Фейра глубоко вдохнула, будто вобрала в себя весь Веларис и вместе с выдохом отдала его словам.
— Я думаю, что, должно быть, была глупой от любви, раз позволила показать себе так мало от Двора Весны, — тихо сказала она, и голос её был надорванным, сырым. — Я думаю, что там было очень многое, чего мне так и не позволили увидеть или услышать, и, возможно, я бы жила в этом неведении вечно — как ручное животное. Я думаю…
Голос её дрогнул. На миг мне показалось, что она заплачет, и я уже был в одном движении от того, чтобы наконец убрать этот непослушный локон с её щеки, когда она вздрогнула и продолжила:
— Я думаю, что была одинокой и безнадёжной, и, возможно, влюбилась бы в первое, что показало мне хоть крупицу доброты и безопасности. И я думаю, может быть, он это знал. Неосознанно, может быть. Но, возможно, он хотел быть этим человеком для кого-то. И, возможно, это подходило той, кем я была раньше. Но, возможно, это больше не подходит той… тому, кем — чем — я стала теперь.
Мне хотелось сказать ей, как я ею горжусь.
Хотелось сказать, что понимаю каждое из этих чувств — и куда больше, — и что все они имеют право на существование.
Хотелось сказать ей, как она прекрасна сейчас — стоя здесь с высоко поднятой головой и произнося правду, которая причиняет ей боль до самого нутра, но без которой ей уже не ожить, не начать снова чувствовать.
Больше всего на свете мне хотелось в этот миг стереть ухмылки с тупых физиономий Кассиана и Азриэля, которые как раз замерли в стеклянных дверях и ехидно посматривали на меня.
Так близко…
— Это было пять мыслей, — сказал я Фейре, делая шаг назад, чтобы предупредить её о появлении моих братьев. — Значит, я теперь должен тебе ещё две. Позже.
Фейра обернулась, увидела двух ухмыляющихся мужчин —
и на мгновение мир замер.
Мы наконец были здесь.