Я даже не стал ждать, пока рассеется тьма, — так быстро моя ярость на Тэмлина сменилась тревогой: мне нужно было немедленно понять, в каком состоянии Фейра.
И Фейра, понял я, когда поставил её на пол и увидел боль в её глазах, умирала.
— Что, чёрт возьми, с тобой случилось? — спросил я.
— Почему бы тебе просто не залезть ко мне в голову?
Ничего.
Ни чувства. Ни злости. Ни яда в голосе.
Ничего.
— И где же тут веселье? — Я подмигнул для порядка, но Фейра лишь медленно отвернулась, глянув на лестницу, ведущую в её комнату. Я ещё никогда не видел её такой опустошённой. — В этот раз даже туфель в меня не полетит?
И снова никакого ответа. На этот раз она и правда направилась к лестнице, полностью проигнорировав мой более чем прозрачный намёк.
Кожу у меня словно свело. Всё внутри перекрутило болью. Сердце дёрнулось так, будто его рвали.
Моя пара умирала — и ей было всё равно.
Фейре было всё равно. Не только на меня. На себя — тоже. А на Тэмлина и подавно — уже почти.
Вся та сила, что была дана мне с рождения, — сила убивать, тьма Ночи, способность сгибать пространство и перемещаться одной мыслью, — всё это не значило ни черта, потому что я терял её.
Мышцы под кожей дрожали, отчаянно жаждая хоть какого-то выхода, хоть чего-то, что удержало бы её, остановило падение, — но я был до ужаса бесполезен. А она была такой страшно бледной…
— Позавтракай со мной, — выпалил я.
За те пять секунд, что Фейра стояла ко мне спиной, моя маска успела исчезнуть так бесследно, будто её никогда и не существовало. Я был окончательно на грани.
Когда она снова повернулась ко мне, ткань её блузы соскользнула с одного плеча, открывая, насколько резко выступают ключицы. И всё равно голос её звучал мёртво.
— У тебя что, нет других дел?
— Конечно, есть, — ответил я, пожав плечами с той небрежностью, на какую только был способен, пытаясь сохранить для неё хоть какое-то подобие устойчивости, потому что слова уже готовы были меня подвести. — У меня так много дел, что временами мне хочется просто выпустить свою силу по всему миру и смести всё с доски. Просто чтобы наконец получить хоть немного покоя.
И, может быть, — осмелился я надеяться, — если я покажу ей хотя бы эту часть себя, дам понять, что внутри я такой же изломанный и вывернутый, как и она, это поможет ей хоть немного понять меня.
Но Фейра не двинулась с места, и тогда я уступил ей всё.
Я усмехнулся — всё та же привычная наглость, хотя грудь у меня тяжело ходила, лишь бы скрыть, как сильно мне хочется трястись, — и низко поклонился, как кланялся бы только ей одной.
— Но для тебя у меня время найдётся всегда, — сказал я.
Когда Фейра всё же жестом велела мне вести её к завтраку, облегчение хлынуло так резко и так милосердно, что я едва не сорвался на всхлип.
Только останься, умолял я про себя. Только останься. Только живи. Фейра, пожалуйста, просто живи.
Её шаги волоклись по полу, пока мы шли к тяжёлому столу, уже заставленному едой.
— В этом месяце я почувствовал через нашу восхитительную связь вспышку страха. В чудесном Весеннем дворе случилось что-нибудь занимательное?
В её нынешнем состоянии вопрос был слишком резким, я это понимал. Но мне нужно было знать — нужно было убедиться, что Тэмлин сам не вонзит нож ей в сердце.
— Ничего, — только и сказала она.
Ничего.
Потому что крики, слёзы, ломающийся вокруг неё мир — теперь всё это для неё было ничем.
И это была его вина.
Фейра посмотрела на меня — и тут же отвела взгляд. Я даже не пытался скрыть ярость, льющуюся из моих глаз, ярость такой силы, что где-то внизу, в самом мрачном подбрюшье этого двора, тьма зашевелилась в мучении.
Голос Фейры стал ледяным — первая настоящая вспышка чувства, — когда она опустилась на своё место, и я сел напротив.
— Если ты и так знаешь, зачем вообще спрашиваешь?
Потому что я обожаю тебя. И мне невыносима сама мысль, что ты страдаешь и не скажешь мне, даже если страдаешь из-за меня.
— Потому что в последнее время, — сказал я, и мой голос почему-то оказался куда тише того, что я обычно пускал в ход для своей роли, — через эту связь я слышу одно только ничто. Тишину. Даже с твоими щитами, которыми ты, надо признать, пользуешься впечатляюще, я всё равно должен был бы чувствовать тебя. А я не чувствую. Иногда я дёргаю за связь лишь затем, чтобы убедиться, что ты ещё жива.
Магия в самой глубине моей души дёрнулась от этих слов, не позволяя потоку воспоминаний о том, как она уже однажды умерла, захлестнуть меня целиком. Даже мысль о том, что это может случиться снова, была невыносимой мукой.
— А потом однажды я сижу посреди важной встречи, и по связи в меня врезается ужас. Я ловлю лишь обрывки — ты и он — а потом снова ничего. Снова тишина. Я бы хотел знать, что вызвало такой всплеск.
Фейра как ни в чём не бывало накладывала еду на тарелку и лишь сказала:
— Это была ссора, а остальное тебя не касается.
Следующие слова вырвались у меня прежде, чем я успел их удержать.
— Поэтому ты и выглядишь так, будто горе, вина и ярость пожирают тебя заживо, понемногу, по кусочкам?
— Убирайся из моей головы.
— Заставь меня. Вытолкни.
Слова срывались с языка с такой болью. Я просто хотел, чтобы она хоть как-то отреагировала, сделала хоть что-нибудь, признала проблему, но это было всё равно что вырывать зубы. Я мельком подумал, как глубоко она прячет правду даже от самой себя, каково ей вообще находиться внутри собственной головы. Сравнятся ли с этим даже мои собственные горести и ноша?
Но потом я вспомнил Кассиана. И Азриэля. Свою семью — тех, кто видел, как я рванул в небо посреди бури, которая, как справедливо заметил Кассиан, вполне могла меня убить. Тогда мне было всё равно. Сейчас всё равно было Фейре.
И потому они заставляли меня — жить, чувствовать, держаться. Пока я не увидел это сам, даже если на поверхности каждый день продолжал лгать о каждом своём чувстве. Но они всё равно вынудили меня не отпускать себя.
Фейре тоже нужно было не отпускать себя.
— Сегодня утром ты опустила щиты — и в твою голову мог бы войти кто угодно.
Её взгляд встретил мой вызов… и охотно капитулировал.
— Где Мор? — спросила она, и голос её снова начал угасать.
Работает под этой чёртовой скалой, как я её и просил, хотя я должен был найти повод и притащить её обратно сюда на эту неделю.
Но сейчас речь была о Фейре.
— Уехала. У неё есть свои обязанности. Значит, свадьба откладывается?
Она перестала жевать всего на миг и едва слышно прошептала:
— Да.
— Я ожидал чего-нибудь вроде: «Не задавай дурацких вопросов, ответ на которые и так знаешь», — или моего бессменного любимца: «Катись в ад».
Она ничего не сказала.
Фейра… чёрт, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.
Она потянулась к тарталетке на одном из блестящих серебряных блюд, и её взгляд мельком скользнул по моим рукам, когда тьма сорвалась с меня к ней — готовая вцепиться, готовая преодолеть то короткое расстояние, что лежало между нами и нашими тарелками.
— Ты подумала над моим предложением?
Я смотрел на неё, пока она ела. Ела с такой жадностью, будто прежде вообще никогда в жизни не ела. И только потом ответила:
— Я не собираюсь работать с тобой.
И в тот же миг меня снова втянула в себя Ночь.
— И почему же, Фейра, ты отказываешь мне?
— Я не собираюсь участвовать в этой войне, которая, по-твоему, вот-вот начнётся, — сказала она, и в голосе её звенела оборона, пока она избегала моего взгляда, перекатывая фрукты по тарелке. — Ты говоришь, что я должна быть оружием, а не пешкой. Для меня это одно и то же. Разница только в том, в чьих руках это оружие.
— Я прошу о помощи, а не пытаюсь тобой манипулировать, — резко бросил я.
Речь шла о моём дворе, не о том, чтобы использовать её так же эгоистично, как использовал бы Тэмлин или любой другой проклятый Верховный правитель. Глаза Фейры тут же вскинулись на меня — и разрезали мой гнев так, как иллирийский клинок режет алмаз.
— Ты хочешь моей помощи только потому, что это разозлит Тэмлина.
Плечи у меня дёрнулись. Тени хлынули со всех сторон. Я сам мог бы сойти за певца теней, настолько весь оказался ими окутан, но ничто уже не могло остановить бесконечную сердечную боль, что рвала меня на части, пока слово за словом, взгляд за взглядом, молчание за молчанием она рубила меня в клочья — и при этом отказывалась даже существовать вне того горя, которое, я знал, таилось совсем близко под поверхностью её мыслей.
— Хорошо, — сказал я после нескольких долгих мгновений, за которые успел снова собрать себя в Верховного правителя, приносящего всё в жертву своему двору, истории. — Я сам выкопал себе эту могилу всем, что делал Под Горой. Но мне нужна твоя помощь.
Когда Фейра снова не дала мне ничего — меньше чем ничего, — я отдал ей всё: самую обнажённую, самую невыносимую правду о том, кто я есть.
— Я был пленником при её дворе почти пятьдесят лет.
С каждым словом Фейра всё осторожнее поднимала на меня глаза.
— Меня пытали, избивали и трахали, пока единственным, что удерживало меня от попытки найти способ всё это прекратить, оставалась мысль о том, кто я такой и что обязан защитить. Пожалуйста… помоги мне не допустить, чтобы это случилось снова. С Притианией.
Мы долго смотрели друг на друга.
Я ни разу не почувствовал собственного сердцебиения.
И когда даже мольба, брошенная к её ногам, не сработала, Фейра просто продолжила есть, даже не взглянув в мою сторону.
Остаток завтрака прошёл в гулкой тишине.
К ужину она не пришла.
На следующее утро — к завтраку тоже.
Я был уже в полушаге от того, чтобы подняться к ней в комнату и просто сесть у её постели, карауля её, пока сам не сойду с ума от ожидания, когда почувствовал, как связь дрогнула: она проснулась.
Я ждал.
Терпеливо.
И наконец она пришла в кабинет, где я уже сидел с её уроками на день.
Фейра никак не отозвалась на мою насмешливую улыбку, когда вошла, а я указал ей на листок с фразами, которые, как я надеялся, должны были её задеть.
— Перепиши эти предложения, — сказал я, даже не утруждая себя приветствием. Похоже, этот этап мы уже миновали.
Фейра и не подумала спорить. Просто села, взяла листы и принялась читать — с таким видом, будто умирает от скуки.
— «Ризанд — поразительный человек. Ризанд — центр моего мира. Ризанд — лучший любовник, о каком только может мечтать женщина».
Каждое слово было произнесено безупречно, прочитано совершенно верно, и ни разу она не запнулась. А ещё лучше оказалась её рука, когда она точь-в-точь переписала эти фразы на чистые страницы, которые я перед ней положил.
Она сунула мне листы, и мои когти тут же рванулись к её разуму — без всякой нежности, — но наткнулись на эту стену из адаманта и мгновенно отпрянули.
Я моргнул.
— Ты тренировалась.
Фейра поднялась. Даже не взглянув на меня, пошла к двери — на сегодня её уроки, как и я сам, для неё закончились.
— Мне больше нечем было заняться.
Она даже видеть меня не хочет.
И я её не виню.
Но это не помогает.
И что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? Я застряла тут на ближайшие две недели, разбираясь с Кейром и вычищая всю эту мразь — кто переметнулся, а кто остался. Это ведь ты на меня повесил. Или уже забыл?
Я выругался и уронил голову на изголовье кровати, пока за окнами падал снег на эти великолепные горы.
Что мне делать? Дело ведь не только в том, что она не хочет видеть меня. Она и себя не хочет видеть.
Дай ей пространство. Мне здесь и так нужна твоя помощь, а тишина и покой без тебя, расхаживающего тут с крыльями у неё перед носом каждые пять секунд, возможно, помогут ей расслабиться.
Я не расхаживаю.
Мор не ответила.
Ладно. Утром буду у тебя.
Хорошо.
Я только успел сесть на кровати, как передо мной в воздухе замерцал второй лист бумаги, и на нём вспыхнул почерк Мор — с такой настойчивостью, что я почти увидел её самодовольную улыбку.
И прихвати с собой те шоколадные кексы с чили.
Я закатил глаза и уже знал, что где бы моя кузина сейчас ни находилась, она наверняка восседает на троне с победным, довольным видом.
Раз уж Фейра не имела привычки со мной разговаривать, я не стал её донимать прощаниями. Ранним утром — так рано, что это ещё почти можно было считать ночью, — я устроился у её двери и оставил стопку книг вместе с запиской.
У меня дела в другом месте. Дом в твоём распоряжении. Если понадоблюсь — дай знать.
Шесть дней.
Ни единого слова.
Ни малейшего отголоска.
После первой же ночи, когда я проснулся весь в поту, а Ночь заполнила комнату, и передо мной сияло лицо Амаранты, пока она выворачивала Фейре шею так, что я чувствовал каждый хруст позвонков, — я стал перемещаться на ночлег в городской дом в Веларисе.
Мор я ничего не сказал.
Почти весь последний день Фейра сидела в потоке золотого света и читала.
Только читала.
Как и прежде, в кожу её вернулось чуть больше цвета, черты лица стали спокойнее. Но на этот раз она приехала сюда в куда худшем состоянии, чем в первый, и потому это восстановление лишь немного выровняло её.
Я заставил себя прогнать мысль о том, насколько плохо всё будет в следующий её приезд.
И всё же она казалась почти умиротворённой, сидя так с книгой на коленях. Я даже не стал проверять, была ли это одна из тех, что выбрал для неё я, или же она нашла её сама, пока подходил ближе.
— Раз уж ты так упорно стремишься к сидячему образу жизни, я решил пойти ещё дальше и принести тебе еду прямо сюда.
Фейра подняла на меня взгляд, когда я поставил между нашими мягкими креслами две тарелки, доверху полные еды, и сел рядом. При виде еды её глаза заметно расширились.
— Спасибо, — сказала она.
Просто.
Ровно.
Пусто, пусто, пусто.
Я усмехнулся — коротко, в надежде, что это ещё можно обернуть в шутку, но…
— Спасибо? Не «Верховный правитель и его слуга»? Или: «Засунь себе в зад всё, чего бы ты ни хотел, Ризанд»? Какая досада, — закончил я, цокнув языком.
Но даже спустя неделю — неделю, которая принесла мне всего лишь вежливость и что-то вроде приветствия, не заканчивавшегося её уходом, — Фейра ничего не сказала. Только потянулась к тарелке.
Во мне что-то оборвалось.
Моя магия сработала сама, взяла верх там, где я уже не мог держать себя в руках, — и я позволил ей.
Лёгкий поток воздуха увёл тарелку из её рук, а когда Фейра потянулась за ней снова, тарелка отпрыгнула ещё дальше.
— Скажи, что мне делать, — произнёс я.
Если ради ответа на вопрос, как ей помочь, мне придётся упасть перед ней на колени — пусть так.
— Скажи, что мне сделать, чтобы тебе помочь.
Фейра замерла, а моя сила всё продолжала хлестать из меня с каждым словом. Я и сам не смог бы её остановить.
— Прошли месяцы, а ты всё ещё как призрак. Там что, никто не спрашивает, какого чёрта с тобой происходит? Твоему Верховному правителю просто всё равно?
Глаза Фейры полыхнули льдом, и, хотя говорила она с удивительным самообладанием, я всё же уловил мороз под её словами.
— Он даёт мне пространство, чтобы я сама во всём разобралась.
Пространство.
Пространство — ровно как я давал ей всю неделю, и вот к чему это нас привело.
Если Тэмлин ей не поможет…
— Позволь мне помочь тебе. Мы и так прошли достаточно Под Горой…
От одного упоминания того места Фейра едва не вскочила с кресла, а я подался к ней ближе — просто отчаянно желая хоть как-то ощущать её рядом, достаточно близко, чтобы знать: там внутри ещё кто-то есть, кто меня слышит, даже если изо всех сил делает вид, что это не так.
— Тогда победит она, — выдохнул я. — Эта тварь победит, если ты позволишь себе развалиться.
Она победит, если позволим себе развалиться мы все.
Были ночи, когда одна только эта мысль и удерживала меня на краю реальности. Когда моё собственное лицо в кошмарах становилось лицами моих братьев и я просыпался со звоном ломаемой шеи Фейры в ушах, единственным, что возвращало меня назад, была эта бешеная, упрямая мысль: именно этого Амаранта и хотела бы — чтобы я сломался. Из-за всего этого.
Из-за кошмаров — и во сне, и наяву.
Из-за бесконечной рвоты Фейры, из-за её страха перед самой собой.
Из-за Тэмлина и его неспособности не дать собственным слабостям править каждым его шагом, вплоть до тех когтей, которыми он жил и умирал изо дня в день.
Мы все позволим ей победить, если не будем бороться. Если Фейра не будет…
Разговор окончен.
Её стены рухнули и тут же встали вновь — слова пронеслись по связи между нами, как стрела в оленя. Она схватила книгу, вполне готовая скорее голодать, чем признать ту правду, которую я всё время швырял ей в лицо, и я уже открыто оскалился.
— Ещё чего.
Хоть что-нибудь. Дай мне хоть что-нибудь, умоляю.
Книга захлопнулась.
И в этом единственном, крошечном жесте я почувствовал под её кожей вспышку — мощную, сверкающую ярость, ледяную и острую, как стекло, режущую, как…
Снег.
Фейра швырнула в меня книгу, прежде чем я успел моргнуть. Я отбил её, но не раньше, чем увидел иней на переплёте — и на её руках.
Моя магия тут же отозвалась на её силу — то ли потому, что она была моей парой, то ли от одного только восторга почувствовать рядом кого-то, равного мне по возможностям, с кем можно было бы играть, жить, состязаться. Я не знал.
Возможно, и то и другое.
Но меня это восторгало безмерно.
— Хорошо, — сказал я, чуть хрипло. — Что ещё у тебя есть, Фейра?
Она посмотрела на меня в упор, и лёд на её руках растаял, превратившись в расплавленный огонь — дикий, неукрощённый, жаркий, как осеннее солнце. Бэрон бы удавился, узнай он…
Фейра взглянула на меня — и поняла, что я чувствую. Увидела то облегчение, что затопило меня, как тени у меня за спиной отступают, а тьма вокруг наполняется звёздами вместо той бесконечной пустоты.
Она жива. Она жива…
Пламя на её руках погасло. Каким образом — мне было уже неважно. Достаточно было и того, что оно вообще появилось.
— Всякий раз, когда тебе понадобится кто-то, с кем можно поиграть, — сказал я, подвигая к ней тарелку и уже готовясь однажды предложить ей куда больше, чем она пока даже могла бы себе представить — а может, когда-нибудь и сама захотела бы, — знай: я к твоим услугам. Хоть в нашу чудесную неделю, хоть в любое другое время.
Фейра расправилась со своей тарелкой быстрее, чем я когда-либо видел.
На следующее утро приветствие Тэмлина звучало скорее как приказ, который я отдал бы в иллирийских лагерях, чем как доброе слово к женщине, которую он любит.
— В дом, — почти рявкнул он Фейре.
Она не стала спорить, но я уже чувствовал, как в её животе снова расползается тяжёлая, тонущая пустота, пока я ставил её на землю и отступал на шаг назад.
Но Тэмлин не знал того, что знал я. Не понимал, что Фейра умеет быть солдатом, если нужно — смертоносным, собранным, целеустремлённым.
Я обрушил на неё ту же властность, какой пользовался Тэмлин, но вложил в неё не подавление, а цель, за которую можно было ухватиться, направление, которое можно было обдумать, вызов, на который можно было ответить, а не умереть под ним, когда мир снова начнёт её душить.
— Борись, — сказал я, и в глазах моих блеснул холод.
Фейра шагнула назад — к мужчине, с которым делила постель, к мужчине и двору, которых любила. Мне даже не нужно было гадать, каково это — умереть ради него и ради этого двора, который не любит её в ответ так же, иногда и вовсе не любит, а иногда любит слишком удушающе. Ради Фейры я уже умирал именно так — каждый божий день.
Оставив её делать тот выбор, который она сочтёт нужным, я исчез — и вернулся домой без неё, без этой женщины, которую любил до самого края земли.