Мне понадобилось ровно полчаса, чтобы перестать убеждать себя, будто она меня ненавидит, и всё-таки открыть дверь. Когда я вышел на террасу и увидел Веларис с верхних балконов Дома Ветра, то сразу понял: я правильно сделал, что пришёл.
Город сиял под мягким светом фонарей, которые приглушили ради предстоящего зрелища. В каждом уголке струилась музыка — небесная, лёгкая, а навстречу мне отовсюду тянулись улыбки. Грудь у меня расправилась сама собой, когда я вдохнул всё это.
Дом. Это был дом.
Всё выглядело именно так великолепно, как я помнил. И именно так больно, как я и ожидал, пока ждал Под Горой. Но оно того стоило. Пятьдесят лет пряток вдруг разом вернулись ко мне, и мне стоило немалого труда не согнуться под тяжестью осознания того, что я пережил — что заслужил, — глядя, как жители ходят по улицам, звенят бокалами, делятся историями, смеются. На небе не было ни облачка.
Это был Звездопад, и он обещал быть великолепным.
Город, в котором жили все мои мечты, сиял передо мной жизнью, любовью и надеждой, пока я шёл сквозь толпу. Всем тем, что я едва не потерял. Что мы все едва не потеряли. Но, оглядываясь по сторонам, я чувствовал, как осколки меня самого кружат рядом, словно прося: протяни руку, возьми нас обратно. Вот только я всё никак не мог… дотянуться. Чего-то не хватало. Слишком много боли стояло между мной и этим моментом, твердя, что всё это ложь и мне всё равно не позволено иметь ничего из этого.
Услышь Мор мои мысли, она бы сказала, что я снова сам себе всё порчу, и сдержала бы обещание — велела бы Азриэлю надрать мне зад и вышвырнуть обратно в Хайберн. Я заметил самого Тенелова поодаль, рядом с Кассианом; они смеялись с каким-то общим знакомым. И просто замер, не в силах сделать ещё шаг и принять, что всё это — настоящее. Всё было слишком обычным. Мои друзья…
Я сглотнул.
А потом увидел её.
В море людей передо мной словно пролегла узкая тропа, ведущая только к Фейре. Волосы, убранные назад двумя хрустальными шпильками, золотистым каскадом струились по её спине, мягко колышась на ветру. Платье, облегавшее её по всей длине, было расшито бриллиантами и крошечными кристаллами бледно-голубого цвета — мягче оттенком, чем сапфир в кольце моей матери.
Изгибы.
Теперь они у неё были. И щедрые. Это была уже не та измождённая соблазнительница, которую я когда-то привёл ко двору. Фейра выглядела счастливой и здоровой, а когда она чуть повернула голову и я увидел её профиль, у меня всё внутри ухнуло. Падающая звезда — прекрасная и хрупкая, словно ждала, что кто-нибудь подхватит её и не даст разбиться. Внутри меня зазвучал знакомый ритм — ритм моей собственной души, отбивавший по слову на каждый удар сердца, и я не хотел, чтобы эта мелодия когда-нибудь закончилась.
Фейра не была моим другом. Никогда не могла им быть, сколько бы кусочков своего сердца она ни позволяла мне беречь. Я мог быть для неё лишь тенью, другом, кем угодно — но, глядя на неё, я знал: для моего сердца существовал только один вариант, если Фейра действительно останется. Только так я мог её представить.
МояПара.
МояПара.
МояПара.
С каждым ударом сердца оно несло это слово всё быстрее.
— Если не закроешь рот, слюни на землю потекут. А у нас на Звездопаде такое поведение уже не поощряется, — прошипел мне на ухо Кассиан.
Даже вздрогнув от неожиданности — так резко его голос вырвал меня из того, что, как выяснилось, уже превратилось в откровенное разглядывание Фейры, — я сумел ограничиться лишь коротким поворотом головы. Кассиан расхохотался, отлично понимая, где у меня слабое место.
— Иди уже, тупой ты ублюдок, — сказал он и толкнул меня ладонями в спину так, что я пошатнулся вперёд.
Я даже ответить ему не смог — глаз не мог оторвать от Фейры.
Каждый шаг давался как через вязкую тревогу, но, когда я наконец подошёл к тому месту, где Фейра разговаривала с Мор, вся моя нерешительность куда-то испарилась. Я просто увидел её вблизи — и попался.
Издалека Фейра и правда была похожа на падающую звезду, зависшую на краю утёса. Но вблизи она была целой галактикой — живой, яркой, пожирающей собой всё вокруг.
— У меня были любовники, — говорила Мор, — но… мне становится скучно. И у Кассиана они тоже были, так что не смотри так тоскливо, будто у него несчастная любовь. Он просто хочет то, чего не может получить, и то, что я ушла и не оглянулась, бесит его уже не одно столетие.
Я шагнул вперёд, слегка удивлённый темой разговора, и заговорил раньше, чем успел бы потерять храбрость и развернуться.
— О, ещё как бесит, — заметил я.
Фейра подпрыгнула чуть ли не на фут от неожиданности. Я поймал понимающую, лукавую усмешку Мор, прежде чем обойти Фейру кругом и открыто впиться в неё взглядом. Я ничего не мог с собой поделать. А когда взгляд мой наконец закончил своё медленное путешествие по всей её фигуре, я усмехнулся и сказал:
— Ты снова похожа на женщину.
— Поразительный комплимент, кузен, — заметила Мор.
И тут же ушла, но не прежде чем крепко сжать мне плечо — ровно настолько, чтобы я понял: она рада, что я всё-таки пришёл.
И вот так, совершенно внезапно, я остался с ней наедине.
С Фейрой.
С моей Фейрой.
И всё, что я мог, — это смотреть.
Хотя… она тоже смотрела. Во всяком случае, пыталась не смотреть, но я видел, как её взгляд скользит по мне, задерживаясь на распахнутом чёрном пиджаке, на открытой коже у шеи, где татуировки сплетались в узоры. И я уже начал разваливаться на части от одного только того, как она на меня смотрела.
Первой тишину нарушила Фейра.
— Ты собираешься и дальше меня игнорировать?
Голос у неё был шёлковый — прохладный, настороженный.
— Но я же здесь, разве нет? — ответил я. — Не хотелось, чтобы ты опять назвала меня отвратительным трусом.
Даже сквозь её щиты я почувствовал, как она моментально закрывается, стоило словам сорваться с моих губ. Жар полыхнул у неё под кожей, и, глядя, как она отворачивается в поисках хоть какого-то спасительного расстояния, я и сам вернулся в того старого трусливого себя, который вечно боится её потерять.
— Я тебя не наказывал, — поспешно сказал я. — Мне просто… нужно было время.
Фейра напряглась, глубоко вдохнула и чуть отодвинулась, но, по крайней мере, не ушла.
— Может, ты хотя бы скажешь мне, ради чего вообще собрались все эти люди?
Ветер трепал её волосы, заставляя кожу искриться. Боги, до чего же она была красива. И ничегошеньки не знала. Ни о себе. Ни о Звездопаде. Ни обо мне, ни о них, ни о нас, ни о чём. И я любил её за это — за эту жадную, живую любознательность, за тот взгляд на мир, в котором было так мало знаний, но так много остроты и жажды понять. За то первое, что она принесла с собой и подарила мне ещё там, в том северном дворце.
Я шагнул ей за спину, осмелившись подойти ближе, и тихо сказал ей на ухо, чуть насмешливо фыркнув:
— Посмотри вверх.
— А речи для гостей не будет? — спросила она, поднимая взгляд как раз в тот момент, когда весь город замер.
— Сегодня не обо мне. Хотя моё присутствие, разумеется, ценят и отмечают.
Я сделал паузу и указал высоко в небо — как раз тогда, когда первая звезда сорвалась вниз.
— Сегодня — вот об этом.
Фейра проследила за моим жестом и ахнула, когда по усыпанному звёздами небу поплыли души — сначала редкие, тонкие, словно мазки краски, а потом всё гуще, всё плотнее, как если бы по полотну провели влажной кистью. Огни сталкивались, рассыпались невозможными оттенками, каких не увидишь больше нигде в мире. Синие, ослепительно белые — вскоре всё небо стало полотном, расшитым божественным светом.
Я почувствовал, как Фейра чуть подалась ко мне, — и тут же отпрянула. Но и этого мимолётного движения оказалось достаточно, чтобы во мне опять проснулось то мучительное желание — желание её, близости, прикосновения. Напоминание о том, как сильно мне этого не хватало все эти пятьдесят лет. Не только с ней, но и со всем городом.
Я отошёл на шаг, давая ей пространство насладиться зрелищем, и в этот момент перевёл взгляд на то, что было внизу. Мор. Азриэль. Кассиан. Все трое танцевали, переплетаясь друг с другом, как те самые души в небе, с живыми улыбками на лицах.
Я едва не забыл, каково это — вот так просто жить. Мысль о том, что и я ещё могу вернуть себе хоть частицу этого — веселья, лёгкости, жизни, — ощущалась пугающе чужой. И при этом завтра всё это снова может исчезнуть. Просто так. От одной этой возможности меня тяжело придавило.
Фейра заметила.
Она подошла ко мне, и в её глазах лежал тот самый тяжёлый вопрос, который не отпускал и меня. Я сглотнул и протянул ей руку. Мне нужно было уйти отсюда, туда, где были бы только мы двое, — туда, где она, единственная, кто действительно способен понять, что у меня сейчас творится внутри, смогла бы, может быть, выслушать меня.
— Пойдём, — сказал я.
И испытал настоящее облегчение, когда Фейра вложила ладонь в мою.
Я отвёл её на высокий балкон Дома Ветра, откуда открывался вид на весь город и где небо сияло ярче всего. Фейра села на перила… и тут же отпрянула от края на несколько футов, побледнев.
— Если ты свалишься, я, так и быть, удосужусь тебя спасти до того, как ты ударишься о землю, — сказал я с тихим смешком.
— Но не раньше, чем я окажусь при смерти? — уточнила она.
— Возможно.
— Это потому что ты всё ещё злишься из-за того, что я сказала?
Сказано было так тихо. У меня мгновенно пересохло в горле.
— Я тоже наговорил ужасных вещей, — признал я. И это была чистая правда.
Но Фейра торопливо перебила:
— Я не это имела в виду. То есть… я говорила больше о себе, чем о тебе. И мне жаль.
— И всё же ты была права. Я исчез именно потому, что ты была права, — сказал я.
Хотя я и был рад услышать, что моё отсутствие она восприняла как наказание.
Фейра фыркнула, и от этого крошечного, почти ничего не значащего звука у меня растаяло сердце. Между нами снова воцарилось что-то почти нормальное, что-то, что по ощущениям было уже похоже на нас.
— Есть новости насчёт зеркала? Или королев?
— Пока нет. Мы ждём, когда они наконец сочтут нужным ответить.
После этого мы просто стояли и смотрели на небо. И внезапно меня накрыло понимание: дверь открыта. Я могу сказать ей сегодня. Мор кружила где-то внизу, но в ушах у меня всё ещё звучали её слова, сказанные два дня назад: Ты должен рассказать ей. Исправить всё…
Быть честным.
— Это ведь не… не звёзды вовсе, — тихо сказала Фейра, отсекая слишком опасные мои мысли.
Я подошёл к ней к перилам, где она всматривалась в небо. Но сам не мог заставить себя смотреть туда же. Я смотрел только на неё.
— Нет. Наши предки думали, что это звёзды, но… на самом деле это всего лишь души, которые каждый год летят куда-то. Почему именно в этот день они появляются здесь — никто не знает.
Фейра быстро скользнула по мне взглядом, и сердце у меня дрогнуло.
— Их, наверное, сотни, — мягко сказала она. И в голосе её уже проступала едва заметная печаль.
— Тысячи, — поправил я. — И они будут идти до самого рассвета. Или, по крайней мере, я на это надеюсь. В прошлый раз, когда я видел Звездопад, их было всё меньше и меньше.
Тяжесть опять легла мне на душу. Вот так — туда-сюда, туда-сюда. Сердце у меня в тот вечер было таким же непостоянным, как всё вокруг.
Но пятьдесят лет. Пятьдесят лет.
По меркам всей моей жизни — сущая мелочь. И всё же их хватило, чтобы я понял: я упустил что-то важное, что-то неотъемлемое, что составляло саму мою суть. Это был мой двор. Мой дом. И то, что я уже не узнавал даже такую крошечную, едва различимую деталь, как число душ в небе на Звездопаде, заставляло меня чувствовать, будто умирает моя собственная душа.
Будто я подвёл их как верховный правитель.
— Что с ними происходит? — спросила Фейра.
Я почувствовал её взгляд — она ждала от меня большего, чем просто объяснения про Звездопад, — но я не мог заставить себя посмотреть на неё. Не сейчас. Я лишь пожал плечами.
— Хотел бы я знать. Но они всё равно возвращаются.
— Почему?
Такой простой вопрос — и такой невозможный ответ. Но я дал ей единственный, который у меня был. Тот, что стал определять всю мою жизнь с того самого момента, как я выпил вино и почувствовал, как мои силы покидают меня в том проклятом тронном зале.
— Почему вообще что-то цепляется за что-то? — спросил я. — Может, потому что они так сильно любят то место, куда летят, что это стоит любой цены. Может, они будут возвращаться снова и снова, пока не останется одна-единственная звезда. И, может быть, эта последняя звезда будет продолжать путь вечно — в надежде, что однажды, если будет возвращаться достаточно часто, какая-нибудь другая звезда всё-таки найдёт её снова.
И я бы тоже возвращался. Тысячу раз. Снова и снова. Чтобы спасти этот город, даже если бы в конце концов остался единственным, кто идёт по его тихим улицам. Даже если бы время замерло, даже если бы у меня отняли силу и вырвали крылья — я бы вновь и вновь сражался с Амарантой, лишь бы однажды вернуться сюда и найти Фейру, мою сияющую, полную надежды звезду.
— Это… очень грустная мысль, — тихо сказала Фейра.
— Ещё бы, — ответил я, ощущая, как рушусь внутрь самого себя.
Я опёрся предплечьями о перила балкона, стараясь не показывать, насколько сильно меня захлёстывает горе. Но я больше не мог. Мне надоело быть несчастным и одиноким. Прятаться от всех и каждого.
Это был Звездопад. Он должен был стать особенным — даже если для этого пришлось бы стать честным и открыть самую больную правду. И если кто-то и заслуживал узнать её, то это Фейра.
— Каждый год, пока я был Под Горой, — начал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя мне отчаянно нужно было выговориться, чтобы хоть кто-то понял, — когда наступал Звездопад, Амаранта заставляла меня… обслуживать её. Всю ночь.
Фейра рядом застыла.
— Звездопад не был для чужаков секретом — даже Двор Кошмаров выползал из Глубины посмотреть на небо. Так что она знала… знала, что это значит для меня.
Музыка словно исчезла. Небо потемнело. Земля ушла у меня из-под ног.
И всё, что сказала Фейра, было:
— Мне жаль.
Но в её голосе не было жалости. Только понимание. Обещание, что мне можно сказать ей это, что эта правда не разрушит её и не оттолкнёт. И именно это дало мне смелость продолжить.
— Я выдерживал это, напоминая себе, что мои друзья в безопасности. Что Веларис в безопасности, — продолжил я, чувствуя, как вместе с признанием ко мне понемногу возвращается ночь. — Всё остальное не имело значения, пока у меня было это. Она могла использовать моё тело как хотела. Мне было всё равно.
— Тогда почему ты не там? — спросила Фейра, кивком указывая вниз — туда, где мои близкие жили. По-настоящему жили.
Я покачал головой при мысли о том, каким мог бы быть для меня этот вечер, если бы я только осмелился протянуть руку и взять это. Осмелился — как Фейра.
— Они не знают… что она делала со мной на Звездопад. Я не хочу испортить им эту ночь.
— Не думаю, что ты бы её испортил, — сказала Фейра так, что я понял: она действительно в это верит. Хочет, чтобы поверил и я. — Они были бы счастливы разделить с тобой эту ношу.
— Так же, как ты сама позволяешь другим разделять с тобой твои беды?
Я повернулся к ней и увидел, что она смотрит прямо на меня. Только тогда до меня дошло, насколько близко оказались наши лица. По пальцам прошёл лёгкий ток, и я с удивлением — а затем с почти невыносимым восторгом — понял, что Фейра тянется ко мне. Её пальцы нашли мою ладонь и улеглись в неё так, словно именно там им и было место.
Мои руки замерли, пока она водила пальцем по коже, мягко, успокаивающе, словно говоря: Всё хорошо. Я здесь. И я знаю тебя. Так же, как сказала тогда, в Дворе Кошмаров.
Мы можем опираться друг на друга.
И именно тогда я понял, насколько пуст был всё это время. Насколько изголодался по этому прикосновению. Не только за последние недели, месяцы или даже годы с Амарантой. Нет — столетиями.
Да, у меня были мои друзья. Мы росли вместе, сражались, танцевали, смеялись, жили. И я не собирался умалять эти годы ни на миг. Но даже во всём этом всегда чего-то не хватало. У меня отняли семью. С моей кузиной обращались хуже, чем со скотом. Моих друзей считали не более чем мечами на поле боя. Мы все были сломаны, надломлены, пытались исцелиться, а потом пришла Амаранта и отняла у меня последние крохи веры в сердце.
И вот теперь Фейра возвращала мне всё это — и больше. Обещала целый мир в одном-единственном прикосновении к моей ладони. От этого у меня сперло дыхание, будто лёгкие вот-вот схлопнутся, а колени подогнутся. Я хотел поцеловать её. Рассказать ей всё. Всё, что она только захотела бы услышать. Всё, что она позволила бы мне сказать. Я был её. Целиком. Без остатка. Если бы только она захотела принять меня.
Вдруг вспышка света — и Фейра вскрикнула от неожиданности, отшатнувшись от меня с совершенно искренним ужасом на лице. Одна из падающих звёзд-душ столкнулась прямо с её лицом, и веснушки на её носу и щеках вспыхнули чудесной россыпью цвета. Фейра стояла ошеломлённая и смотрела на меня так, будто сама вселенная её прокляла.
Такая неосведомлённая. Такая растерянная. Такая живая.
Я рассмеялся.
Рассмеялся так, что, казалось, душа сейчас вылетит из груди. Всё во мне распадалось и в то же время наполнялось такой радостью, какой я не помнил уже много лет — а может, и никогда не испытывал. И даже если испытывал, это не шло ни в какое сравнение с тем, что я чувствовал сейчас, глядя, как небо расписывает мою пару самой чистой магией жизни, какую только мог предложить мой двор.
— Я ведь могла ослепнуть! — возмущённо воскликнула Фейра, бросаясь ко мне и сильно толкая в плечо.
Я снова засмеялся — уже без всякой сдержанности — от её праведного негодования. Но черты её лица тут же смягчились, выдав, что злость её не более чем красивый блеф. И от этого сердце моё зазвенело ещё сильнее.
Она снова попыталась стереть пыль, но я в порыве перехватил её руки, улыбаясь так широко, что, кажется, и сам едва не светился.
— Не надо, — сказал я, не в силах отвести взгляд от её лица, усеянного звёздной пыльцой. — Похоже, будто у тебя светятся веснушки.
И даже сквозь разноцветное сияние я видел, как под этим светом проступает румянец у неё на щеках. Какая же ты сияющая звезда, подумал я.
Она сделала ещё один выпад, но уже с откровенно озорным, лукавым огоньком в глазах. Она… она играла со мной.
И это было весело.
Я отскочил как раз в тот момент, когда в моё лицо врезалась собственная звёздная душа — словно небо решило, что должно всё-таки столкнуть нас лбами.
— Чёрт! — выругался я, уставившись на свои ладони, пока соскребал с лица пыль.
Из Фейры вырвался смех — настоящий, захлёбывающийся, восторженный. И она тут же подошла ко мне, словно даже не осознавая, что делает, и взяла меня за руку.
Я застыл.
Дыхание перехватило от её прикосновения, пока её пальцы выводили на моей ладони узор звезды. Улыбка сама разлилась по моему лицу, и я крепче сжал её руку, когда она закончила.
Рисовала.
Фейра снова рисовала — впервые.
И это значило… значило, что я не Тамлин. Не чудовище во тьме. Во всяком случае, не для неё. Не для моей пары. Для неё я был просто Ризом — без титулов, без масок, без всего лишнего, только с сердцем, лежащим у неё на ладони, пока она расписывает его кончиками пальцев и возвращает ему жизнь.
И когда она подняла на меня взгляд, даже не осознавая до конца, что только что сделала, увидела моё лицо, покрытое звёздной пылью, мои пальцы, всё ещё переплетённые с её, — и улыбнулась.
У меня, кажется, душа выдохнула.
Фейра улыбалась.
Я никогда не видел ничего… никогда не мечтал, что это будет так…
В тот же миг всё, что исчезло было во тьме моих мыслей — музыка, свет, сам город, — хлынуло обратно. Шум, смех, музыка, огни. Всё это окружило меня, сложившись в радостную симфонию из-за одной-единственной её улыбки. Я ждал этого мгновения, казалось, целую вечность. Каждая секунда, проведённая Под Горой, стоила этого… только ради того, чтобы увидеть, как Фейра улыбается.
Её губы дрогнули, возвращаясь к привычной сдержанности, а глаза спросили, что сейчас творится у меня в голове.
— Улыбнись ещё раз, — попросил я почти смиренно, едва сумев выговорить эти слова.
Фейра опустила взгляд на наши переплетённые руки, на магию, которую её пальцы оставили на моей ладони. Кажется, до неё наконец дошло, что между нами только что произошло. Но она не отшатнулась.
Напротив.
И когда она снова подняла на меня взгляд, её улыбка стала такой сияющей, такой лучистой — для меня, вся для меня, — что я чуть не расплакался.
— Ты должен мне две мысли, — сказала она сквозь это сияние. — Ещё с тех пор, как я только приехала сюда. Скажи, о чём ты думаешь.
Я коротко рассмеялся — тёплое дыхание щекотнуло ей щёки, — и, потерев шею свободной рукой, ответил:
— Хочешь знать, почему я не разговаривал с тобой и не приходил? — спросил я, и на этот раз правда уже не давалась с таким трудом. — Потому что был уверен: ты выставишь меня за дверь. И я просто… решил, что прятаться — более безопасный вариант.
— Кто бы мог подумать, что Верховный правитель Ночного двора боится неграмотной смертной, — промурлыкала она, поддразнивая.
Во мне вспыхнуло что-то горячее, живое.
— Это одна мысль, — напомнила она. — Давай вторую.
И я сказал единственное, что действительно было у меня на уме, пока взгляд мой скользнул к её губам.
— Я бы хотел забрать назад тот поцелуй Под Горой.
Лоб у Фейры нахмурился от удивления.
— Почему?
— Потому что я не сделал его приятным для тебя. Потому что я был зол, ревновал и знал, что ты меня ненавидишь.
И потому что теперь я хотел бы пережить этот поцелуй правильно. Здесь. Сейчас. Так, как ты заслуживаешь.
Между нами ударила почти осязаемая искра. Наши взгляды метнулись от переплетённых пальцев к лицам, обратно, снова вверх — ни на секунду не обращая внимания на то, что между нами вообще оставалось хоть какое-то расстояние. Единственное прикосновение — кончики пальцев. И всё же оно казалось куда глубже, интимнее, чем всё, что случилось между нами в Дворе Кошмаров, чем всё, что я когда-либо чувствовал от неё даже по самой связи.
Когда я в последний раз посмотрел Фейре в глаза, то позволил всему желанию — к её разуму, её телу, её душе — проступить на моём лице открыто, без остатка. В ответ её палец медленно скользнул по моему запястью, и по мне прошла волна адреналина, приковавшая меня к месту.
— Ты… — начала она и почти запнулась о собственные слова. — Ты не хочешь… потанцевать со мной?
Голос её был таким тихим, почти шёпотом. И только когда она снова подняла на меня взгляд, я понял, что до сих пор так и не ответил.
— Ты хочешь танцевать? — переспросил я хрипло, потому что голос она у меня украла вместе со всем остальным.
Её улыбка стала шире, лукавее.
— Там. Внизу. С ними, — ответила Фейра, указывая туда, где Мор и мои братья уже собрались вместе.
И все соблазны этой ночи сразу сложились у меня перед глазами. Сжав её руку ещё крепче, я наконец был готов потянуться к ним. Если Фейра сумела исцелиться настолько, чтобы снова рисовать и улыбаться мне, значит, и я смогу. Мы сможем.
— Конечно, я буду танцевать с тобой, — сказал я. — Хоть всю ночь, если захочешь.
— Даже если я оттопчу тебе все ноги?
— Даже тогда.
Фейра одарила меня такой улыбкой, перед которой я не мог устоять. Похоже, стоило ей только начать, как остановиться стало уже невозможно — слишком много было в этом радости, чтобы отказывать своим губам в таком удовольствии.
Я сократил последний зазор между нами и прижался губами к её щеке.
Маленький подарок — нам обоим.
— Я… очень рад, что встретил тебя, Фейра, — сказал я, отстранившись.
Её глаза были красноватыми по краям, но несчастной она не выглядела. Совсем наоборот.
— Пойдём, — сказала она, потянув меня за руку. — Пойдём к ним. Танцевать.
И мы танцевали.
Все вместе, как семья, — так, как и должно было быть с самого начала и как должно быть всегда.
В ту ночь Фейра действительно меня освободила. Душа моя пела от каждого её прикосновения, переворачивалась внутри от каждого её взгляда. И, как бы сильно мне ни нравилось быть в ту ночь со всеми своими — обмениваться колкостями и выпивкой с братьями, кружиться в радостных танцах с моей неугомонной кузиной, — всё равно я снова и снова возвращался к Фейре, к ещё одному танцу, и ещё, и ещё.
Я позволил движениям сказать всё за меня. Каждый раз, когда я выпускал её из рук и притягивал обратно, это было признанием: Проснись. Посмотри. Я дорожу тобой. Я никогда не думал, что, подняв голову из той бездны, в которой оказался, увижу тебя — протягивающую мне руку. Власть, которую она имела надо мной, грозила прожечь меня насквозь.
И когда музыка взметнулась к самому своему прекрасному пику, а улыбка Фейры стала такой яркой, что могла затмить и город, и сами души над нами, тьма вырвалась из меня, подхватила Фейру в воздух и понесла вверх, пока мы танцевали уже на облаках дыма и в собственном озере звёздного света.
Тьма влюблённых.
Тьма, что связывает.
Она рассмеялась от этого порыва, дым обвил складки её платья, которое колыхалось вокруг щиколоток, пока тьма поднимала нас в такт музыке. Я потянул её за запястье, и она снова приплыла ко мне, а её собственная тьма просочилась наружу, чтобы сплестись с моей.
Мой мир наконец-то стал цельным.
Фейра смотрела, как тени светятся, как тьма окутывает её, пока она кружилась в звёздном сиянии. И смех — первый из многих в ту ночь — сорвался с её губ.
Мой собственный смех последовал за ним.