Саммари:
Риз получает кровавые рубины от Тарквина и надолго уходит в мрачные мысли, из которых вытащить его может только Фейра. Но позже той же ночью его мучает ужасный кошмар. И снова именно Фейра помогает ему справиться с мыслями и чувствами.
Примечание:
В этой главе есть триггерные сцены сексуального насилия/изнасилования.
После завтрака я, выпроводив всех из таунхауса ради нескольких часов тишины, с облегчением остался один. Фейра почти засыпала прямо на лестнице, пока поднималась к себе, и тут же скрылась в комнате. Я и сам был не прочь последовать её примеру, если бы не приятная погода и тугой узел ожидания, засевший где-то под рёбрами.
Как я и предполагал, Азриэль появился лишь ближе к середине дня, бесшумно приземлившись на открытом балконе моей комнаты для работы. В руках он держал шкатулку, которую я ждал. Когда я велел ему войти и увидел, как он ставит её на мой стол, то сразу заметил изящную резьбу по дереву и перламутровую вставку в центре — в виде великолепного церемониального кинжала.
— Есть что-нибудь ещё? — спросил я.
Аз покачал головой, за спиной у него напряжённо дрогнули крылья.
— Её доставили в Двор Кошмаров двадцать минут назад. Без каких-либо пояснений.
Я сжал губы и провёл ладонью по крышке. Мне казалось, я почти чувствую ярость Тарквина, его осуждение — так, словно он стоит прямо передо мной, пока мои пальцы скользят по перламутру. От этого по телу прошла мерзкая волна.
— Проверь, — сказал я Азриэлю. — Посмотри, насколько он серьёзен насчёт… — я небрежно махнул рукой в сторону шкатулки и тех надежд, которые её появление разом уничтожило, — …всего этого.
— Уже лечу.
И прежде чем я успел моргнуть, Азриэль снова был за окном — и исчез.
Я схватил шкатулку и вышел наружу, на крышу, где солнце всё ещё сияло над городом. Поставил её на край парапета и уставился на неё, вызывая первую попавшуюся бутылку крепкого. Плеснул себе в стакан щедро, сверх всякой разумной меры. Жидкость обожгла горло до сырой боли, и я приветствовал этот ожог.
Наконец я поднял крышку — и увидел их.
Три светящихся алых рубина, мерцающих в лучах заходящего солнца. Каждый — размером с крупное яйцо. Каждый — наполнен кровью, местью и обещанием.
Не знаю, сколько я просидел, уставившись на камни. Только когда закрыл крышку, солнце уже заметно опустилось, а вместе с ним оседало и моё разочарование.
Идиот. Огромный, слепой идиот.
Я сделал ещё глоток, позволив жгучей жидкости полоснуть изнутри.
Ты, который посмел на мгновение поверить, что нашёл союзника в чужом дворе. Ещё одного мечтателя. Друга.
Передо мной начинал загораться Веларис: сначала редкие огни, потом всё больше и больше, пока сумерки не начали уступать место ночи. Ради этого, напомнил я себе, ради этого я мог потерять всё. Даже… даже такого, как Тарквин, и его мечты о более свободном мире.
Грудь тяжело вздымалась. Крылья мягко опустились на камень крыши, пока я смотрел на Веларис и пытался — пытался — вспомнить, что именно привело меня сюда.
Первым я уловил запах сосны — как всегда, самый ясный, самый узнаваемый из всех её ароматов. Следом — траву и солнце, принесённые ветром. Фейра негромко прочистила горло.
— Я знаю, что ты здесь, — сказал я.
На этот раз эти запахи не принесли мне никакого утешения.
— Если ты хочешь побыть один, я уйду.
В голосе её звучала тихая готовность — уйти или остаться, как я скажу. Она была… удивительно мягкой со мной. Сговорчивой. Я коротко кивнул на кресло рядом, и после паузы Фейра подошла и села. Взгляд её тут же упал на стоящую рядом со мной шкатулку — возле декантера с выпивкой.
Глаза её распахнулись, словно и она почувствовала Тарквина в этой коробке.
— Что это?
Моё проклятие, — подумал я, снова плеснув себе в стакан и осушив его почти залпом.
Вдали Сидра переливалась красным и золотом в закатных лучах.
— Я долго думал, — сказал я, стискивая стакан, — не стоит ли просто попросить у Тарквина Книгу. Но решил, что он вполне может отказать, а потом продать сведения тому, кто предложит больше. Или, наоборот, согласиться — и всё равно слишком многие узнают, что именно мы задумали. А в итоге мне было нужно, чтобы сама цель нашего похода оставалась тайной как можно дольше.
Но ты мог хотя бы попытаться. Тарквин, может, и не предал бы тебя. Он доверял тебе. Принял тебя. У тебя мог быть друг в этой войне, а ты вместо этого плюнул ему в лицо…
Пальцы сжались так сильно, что я едва не раздавил стакан, поднося его к губам. Хотелось вцепиться в собственные волосы.
— Мне не понравилось красть у него. Не понравилось калечить его стражу. Не понравилось исчезать, не сказав ни слова, когда — какими бы амбициями он ни руководствовался — он и впрямь хотел союза. Возможно, даже дружбы. Ни один другой Верховный правитель никогда не пытался… и не осмеливался. Но мне кажется, Тарквин и правда хотел быть мне другом.
Фейра сидела рядом, серьёзная до суровости. То ли делала вид, что не слышит, то ли просто не знала, что сказать. Потом снова посмотрела на шкатулку.
— Что это?
— Открой.
Под её рукой крышка тихо скрипнула. Увидев камни внутри, она промолчала.
— Кровавые рубины, — сказал я в эту тишину. — В Летнем дворе, если кто-то наносит тяжкое оскорбление, обидчику присылают кровавый рубин. Это официальное объявление: за твою голову назначена цена. Теперь на тебя охотятся. И скоро ты умрёшь. Коробку доставили в Двор Кошмаров час назад.
Я почувствовал, как Фейра медленно втягивает воздух.
— Полагаю, один из них подписан моим именем. И твоим. И именем Амрены.
Взгляд мой упал на рубины, и сила треснула по коже так, что коробка захлопнулась с сухим щелчком. Я больше не хотел их видеть. Хотел зашвырнуть их в Сидру как можно дальше и никогда не говорить Амрене, никогда больше не видеть Тарквина и не помнить, что именно я с ним сделал.
— Я допустил ошибку, — сказал я, и Фейра отдёрнула руку от коробки. — Нужно было стереть стражникам память и дать им спокойно вернуться на посты. Вместо этого я просто вырубил их. Давно уже мне не приходилось… действовать так физически. — Мышцы до сих пор помнили тот удар о плоть, во дворце. — Я так сосредоточился на иллирианской части себя, что забыл о другом оружии, которое мне доступно. Наверное, они очнулись и сразу пошли к нему.
— Он всё равно рано или поздно заметил бы пропажу книги.
Фейра говорила жёстко. Чётко. И почему-то это меня только злило.
— Мы могли бы всё отрицать и списать на совпадение.
Могли бы спасти… хоть какую-то тень доверия, успевшую возникнуть между нами. Я осушил стакан, но всё же удержался и не швырнул его в стол.
— Я совершил ошибку.
— Свет клином не сошёлся на том, если ты иногда ошибаешься.
Я нахмурился.
— Тебе только что объявили, что ты теперь официальный враг номер один для Летнего двора, а ты так спокойно это принимаешь?
— Нет. Но я не виню тебя.
Было почти невыносимо повернуться к ней в тот момент, но глаза всё равно не хотели отрываться от города. Веларис уже весь мерцал во тьме — россыпью бриллиантов в самой ночи. Маленькие огни вспыхивали повсюду, дружелюбно напоминая мне, ради чего я потерял всё — снова.
Дыхание сорвалось.
Я виню себя. Вот в чём беда. Если из-за того, что я сделал Тарквину, мы проиграем — это будет моя вина.
Фейра придвинулась чуть ближе. На мгновение мне даже показалось, что она сейчас коснётся меня — как-нибудь. Эта пустота, когда этого не случилось, сделала меня не спокойнее, а только ещё более одиноким.
— Возможно, когда мы нейтрализуем Котёл, ты сможешь вернуть книгу, — тихо сказала она. — И извиниться.
Я фыркнул.
— Нет. Книга останется у Амрены ровно столько, сколько ей понадобится.
— Тогда загладь вину как-нибудь иначе. — В её голосе мелькнуло раздражение. — Ты ведь и сам хотел с ним дружить. Иначе не мучился бы так.
— Я не мучаюсь. Я в ярости.
— Смысл тот же, — фыркнула она.
И только тогда я повернулся к ней и увидел на лице знакомое упрямое недовольство.
Она всё ещё не понимала до конца. Всё ещё поразительно упрямо видела за всем этим что-то большее.
— Такие вражды, как та, что мы только что начали, могут длиться веками. Тысячелетиями. Если это цена за то, чтобы остановить войну и помочь Амрене… я её заплачу.
Снова и снова. Я стану чудовищем, чтобы история забыла своих спасителей и то добро, которое они защищали.
— Остальные знают? — спросила она. — Про кровавые рубины?
— Азриэль принёс их мне. Я всё ещё думаю, как сказать об этом Амрене.
— Почему?
Развалины и разрушения, которые мы видели в Адриате, покажутся мелочью по сравнению с тем, что она устроит. И те мёртвые — камешком рядом с морем грядущих трупов. От приморского дворца останется только пепел. Я невольно поёжился.
— Потому что её первой мыслью будет отправиться в Адриату и стереть город с лица земли.
Фейра вздрогнула — за меня.
— Вот именно.
Мы оба снова уставились на Веларис. Что значит смерть одного города по сравнению со спасением другого? Мысли начали искажаться, терять очертания. Я был Верховным правителем Ночного двора, а не Летнего.
Но все дворы несли ответственность за всю Притианию. И я тоже.
Мой взгляд скользнул вдоль Сидры, по тому, как её вода уносила огни города, от лавки к лавке, от человека к человеку. Ради этого я готов был на всё, даже если ценой стану я сам. Здесь было столько жизни, а я будто навсегда лишался права быть её частью — из-за того, что должен делать ради своего трона.
И всё же, глядя на это сокровище, которое раскинулось передо мной, я вдруг поймал себя на том, что не уверен: стоит ли оно сегодня такой цены.
Дыхание Фейры белело в ночном воздухе, когда она заговорила:
— Я понимаю, почему ты делал всё, что нужно, чтобы защитить этот город. И понимаю, почему ты пойдёшь на всё, чтобы сохранить его и в грядущие времена.
Желудок болезненно сжался. Напоминание о том, что в грядущей войне я ещё не раз расплачусь за то, что люблю.
— И к чему ты ведёшь? — спросил я. Даже мне самому мой голос показался неприятным.
Но Фейра не вздрогнула. Наоборот, придвинулась ещё ближе, и в её глазах вспыхнула та самая тихая доброта.
— Переживи эту войну, Ризанд, — сказала она мягко, — а о Тарквине и кровавых рубинах подумаешь потом. Нейтрализуй Котёл, не дай королю разрушить стену и снова поработить людской мир — а потом мы уже разберёмся со всем остальным.
Потом.
— Звучит так, будто ты собираешься задержаться здесь надолго.
Она тут же выпрямилась.
— Если ты на это намекаешь, я вполне могу найти себе другое жильё. — Её глаза сузились, в них мелькнул тот самый кошачий блеск, который обычно был моим оружием. — Может, как раз на твою щедрую зарплату и подыщу что-нибудь роскошное.
Роскошное. Вроде того ожерелья, что подарил ей Тарквин. Тогда-то она лишь фыркнула, когда я предложил купить ей драгоценности и наряды.
— Не трать зарплату, — огрызнулся я. — Твоё имя уже внесено в список тех, кто может пользоваться моим домашним счётом. Покупай, что хочешь. Хоть целый дом себе купи.
Её голос прозвенел как музыка, пока она устраивалась ещё ближе ко мне, мягко, почти сладко:
— Я тут на днях видела одну прелестную лавочку за Сидрой. Похоже, там продают всякие кружевные мелочи. Мне можно покупать это по твоему счёту, или такие вещи оплачиваются из личных средств?
Когда я медленно повернул к ней голову, Фейра уже смотрела на меня с прекрасно осознанной насмешкой. Она понимала. Эта мысль ударила в грудь как камень или стрела под крыло. Это была уже не просто игра. На лице её сияла улыбка, почти дразнящая, но в глазах было настоящее участие. Она держала меня на плаву в моём собственном аду.
И именно тогда, когда Котёл наконец соизволил отдать мне хотя бы крошечную часть моей пары — ту часть, которая обо мне заботится, — всё, что я мог чувствовать, было только эту пустоту внутри. Потому что я сам обрёк себя и, возможно, весь свой мир тем, что сделал Тарквину ради книги.
— Я не в настроении, — пробормотал я, ожидая, что сейчас она просто встанет и уйдёт, оставив меня наедине с моими мыслями.
Но Фейра наклонила голову, не давая мне отвернуться.
— Никогда бы не подумала, что иллирианцы бывают такими мрачными пьяницами.
— Я не пьян. Я пью, — процедил я, раздражение вновь вспыхнуло в крови.
Фейра пренебрежительно махнула рукой.
— Опять же, разницы почти никакой.
Потом она откинулась в кресле и подняла взгляд к звёздам. Тело её раскинулось свободно, без напряжения. И только тут я заметил: она больше не выглядела такой измождённой. С каждым днём под одеждой угадывалось всё меньше выпирающих костей.
— Может, всё-таки стоило переспать с Крессейдой, — небрежно бросила она. — Тогда вы могли бы вместе предаваться скорби и одиночеству.
— То есть тебе позволено иметь сколько угодно отвратительных дней, а мне нельзя даже нескольких часов?
— Да хандри сколько хочешь. Я вообще-то собиралась пригласить тебя пройтись со мной по магазинам за теми самыми кружевными мелочами, но… — она по-прежнему смотрела в небо, и мне почудилась почти незаметная улыбка, — можешь торчать тут хоть вечность, если так нужно.
Очередная волна раздражения прокатилась по крови — но, соприкоснувшись с её словами, растаяла и превратилась в жгучий интерес. Та пустота, которую я чувствовал, пустотой, возможно, и не была вовсе.
— Может, я пошлю что-нибудь Тарквину, — задумчиво произнесла Фейра, будто уже перебирала в голове, что именно купить, — и предложу надеть это для него, если он согласится отозвать рубины.
Синий. Она бы надела для Тарквина что-нибудь синее. Или, может, цвета морской волны, который он так любил. А для меня — я бы выбрал…
— Он воспримет это как насмешку, — сказал я, и наткнулся на лукавый блеск в её глазах.
— Кто-то уж больно высокого мнения о себе, — протянул я, крутя тёмный напиток в стакане.
Она беспечно пожала плечами.
— А почему нет? Ты, кажется, не в силах перестать смотреть на меня ни днём, ни ночью.
Красный. Красное кружево — почти невесомое, облегающее каждый её изгиб, который с каждым днём возвращался к ней всё явственнее, чем дальше она была от Весеннего двора, в безопасности, под присмотром. На ней это выглядело бы так, словно всё тело охвачено жизнью и огнём. И я бы слизывал каждое это пламя.
Ладно, Фейра. Ты победила.
— И я должен отрицать, — сказал я, отставляя стакан и глядя на неё в упор, — что нахожу тебя красивой?
— Ты никогда этого не говорил.
— Я говорил тебе это много раз. И довольно часто.
Она снова пожала плечами, откинув голову на спинку кресла.
— Значит, тебе стоило бы делать это лучше.
Руки мои вцепились в край стола, чтобы я не подался к ней всем телом. Было бы слишком легко — она ведь раскинулась передо мной так откровенно, так расслабленно. И в ту же секунду я понял: именно так однажды и хотел бы видеть её под собой, если она когда-нибудь позволит. Распростёртую, покорённую удовольствием, пока я буду касаться её так, как захочу.
Голос мой скользнул низким мурлыканьем — вся тревога испарилась, когда я увидел, как в её глазах вспыхнул азарт, с каким она приняла этот вызов.
— Это вызов, Фейра?
Подрагивающие уголки её губ чуть приподнялись.
— А разве нет?
По телу прошёл электрический разряд. Она почти приглашала меня прикоснуться к ней. Рот приоткрылся — чуть-чуть. Если бы я сейчас поцеловал её, то мог бы провести языком внутрь и попробовать на вкус её дыхание, её губы, всё то, что было Фейрой. Она бы застонала? Вцепилась бы в меня в ответ, пока мои руки и губы искали бы её подбородок, шею? Пока зубы касались бы её горла…
— Почему бы нам прямо сейчас не спуститься в ту лавку, Фейра? — медленно проговорил я. — Ты примеришь эти кружевные вещи. А я помогу выбрать, что именно послать Тарквину.
Подбородок её опустился, губы раскрылись ещё сильнее. И на одно короткое мгновение мне показалось, что она действительно скажет да — если судить по той волне возбуждения, которая внезапно ударила мне в пах, стоило мне заметить тень, метнувшуюся по небу.
Азриэль.
Он опустился на крышу в нескольких шагах от нас двумя мощными взмахами крыльев. Фейра вскочила из кресла и направилась к лестнице ещё до того, как его ноги коснулись камня. И от неё всё ещё тянуло возбуждением — сладким, тёплым, пульсирующим…
И по связи тоже. Она всё ещё оставалась открытой — пока Фейра спускалась, а вместе с ней и это ощущение.
Злобное, тёмное удовольствие вспыхнуло во мне.
— Тарквин… — начал Азриэль.
Я вскинул руку, резко заставляя его замолчать.
— Тсс. Подожди секунду.
Я откинулся в кресле и закрыл глаза.
Внутри меня тут же ожила картина. И я позаботился о том, чтобы Фейра тоже её увидела.
Вот она идёт всё медленнее, замечая лавку у Сидры. Чувствует, как жар поднимается по шее, когда я вхожу следом и вежливо киваю продавщицам. Она проходит в примерочную, по дороге подцепляя со столика комплект кружевного белья и бросая на меня убийственный взгляд через плечо.
Красное. Хорошо.
Нервничает, пока переодевается, и это напряжение так явно пульсирует по связи, что даже она сама едва ли может его не чувствовать. Между нами — только тонкая занавеска, и вот она резко отодвигает её…
И появляется передо мной.
Я и сам не знаю, что хуже: то, как у меня перехватывает дыхание, или то, как мгновенно закипает кровь. Я сижу, не в силах подняться, хотя мне хочется броситься к ней, прижать обратно к стене, вжать в эту крошечную примерочную и забрать её рот поцелуем, потому что от одного вида её в этом жалком подобии белья я готов сойти с ума. Сквозь кружево проступают соски. И кожа её светится на фоне алых лент…
Котёл, помилуй.
Фейра прикусывает губу, пока я медленно, дважды, разглядываю её с головы до ног. Потом одним движением отправляю продавщиц прочь. Они запирают дверь снаружи и уходят.
И внезапно мы остаёмся вдвоём. Только мы, желание — и это напряжение, густое, почти невыносимое. Слишком много пространства между нами, решаю я.
Маню её пальцем — пальцем, которым мне самому хочется её гладить и дразнить — и тихо велю:
— Иди сюда.
Она вскидывает подбородок и идёт ко мне — не кошка, нет. Львица. Подходит к своему пару по саванне, зная, что он уже на грани. Я расставляю ноги шире, позволяя ей встать между ними. Её руки ложатся мне на плечи, а мои скользят по её бёдрам, по соблазнительному изгибу талии. Кружево приятно на ощупь. Но не сравнится с её кожей.
Фейра…
Не знаю, сорвалось ли это имя по связи или только в моих мыслях, но я чувствую его у себя на языке в тот миг, когда мои губы касаются её живота — и я втягиваю в рот её кожу. Член уже болезненно упирается в штаны, умоляя подняться и сорвать с неё всё, что ещё нас разделяет. Я провожу языком между зубами, и Фейра чуть выгибается, крепче вцепляясь в мои плечи.
Потом она вскрикивает от боли.
Глаза мои распахнулись.
Фейра, по всей видимости, влетела лбом в какую-то балку на лестнице, с шипением потерев ушибленное место. По связи до меня донеслось её раздражённое: Придурок, — прежде чем щиты снова встали на место.
Но я был почти уверен, что жар всё ещё тлеет.
Почти уверен, что то, как она смотрела на меня, было не игрой, а чем-то настоящим.
И почти уверен, что Фейра что-то чувствует — пусть я ещё и не понимаю, насколько далеко это что-то заходит.
Азриэль стоял неподалёку и смотрел на меня с таким ехидным выражением, что я не сомневался: он всё понял. Ещё бы, он ведь мог уловить мой запах. Наверняка и от Фейры тоже. Тени возле него чуть дрогнули, мазнув взглядом по лестнице, куда она скрылась, и в эту секунду я вдруг почувствовал себя слишком обнажённым под этим молчаливым знанием.
Пара…
Повисла тяжёлая пауза.
— Я хотел предложить тебе прогуляться с Кассианом, — наконец сказал он, — но, похоже, нужды в этом уже нет.
— Просто скажи, что ты узнал о Тарквине, — отрезал я, вставая. Ещё один стакан мне уже точно не был нужен.
Азриэль пожал плечами.
— Ничего. Насколько я понял, он в ярости, но никаких распоряжений о нападении, о погоне за тобой — ни в Адриате, ни во всём дворе. Думаю… — Он на секунду замолчал, и по моему лицу, видимо, было заметно, насколько я жду ответа. Наконец он качнул головой. — Думаю, он, конечно, взбешён, Риз, но всерьёз этого не хочет.
Лицо у меня, должно быть, осунулось. Я сунул руки в карманы и уставился на город.
— О, он хочет. Он потерял не просто тайну своего двора. Он потерял одну из древнейших тайн всей Притиании, восходящую ко временам сотворения мира. Если титул Верховного правителя значит для него хоть половину того, что для меня значит мой, он найдёт способ заставить меня заплатить. Даже если не жизнью.
— Не думаешь же ты…
— Думаю.
С моря поднялся холодный порыв ветра, куснув кожу, и я невольно поднял голову к небу. Полетать бы. Просто улететь.
Когда я снова взглянул на Азриэля, он смотрел на меня задумчиво — потом перевёл взгляд к звёздам.
— Хочешь?..
Он даже не договорил, только чуть вскинул брови. Я слабо улыбнулся — короткое спасибо.
И мы взмыли в ночь вместе.
— Риз.
Её шелковистый голос льнёт к моему уху — низкий, сладкий. Волосы падают вокруг меня занавесью, скрывая её лицо. Я запускаю в них пальцы, сжимаю пряди в кулак. Она сидит на мне верхом и двигается слишком резко, слишком жадно — не так, как я ожидал. Но я всё равно отвечаю ей, врезаясь в неё снизу, пока она не начинает стонать.
— Ризанд.
От этого имени мои глаза распахиваются, и я вижу, как в её взгляде вспыхивает торжествующая жестокость. Бёдра двигаются ещё яростнее, почти сдирая кожу с моего члена. Ощущение отвратительное. Неправильное.
Амаранта отводит волосы в сторону длинными пальцами, и лицо её попадает под тусклый свет. Красные волосы отливают кровью — свежей, только что пролитой. Неудивительно, что Фейра так долго не могла смотреть на этот цвет.
Фейра…
— Да, — воркует Амаранта, вдавливая меня ладонями в матрас. — Ты ведь подумал, что это она, правда?
Она улыбается мучительно сладко.
— Но твоя Фейра может сделать вот это, Ризанд?
Её бёдра жёстко проходят по моему члену, а потом она наклоняется и облизывает мне лицо, от щеки до уха, и разражается низким торжествующим смехом.
Меня сейчас вывернет. Я скину её с себя, если только вырву плечи из-под её рук… Но в то же мгновение вспыхивает боль — и я понимаю, что она каким-то образом заставила меня расправить крылья. Они прибиты к кровати кольями.
Острый ноготь скользит по моей губе.
Я подумал, что это Фейра…
Рыдание рвётся наружу.
— О-о-о, — тянет Амаранта с притворным сочувствием. — Раз ты так настаиваешь…
И вдруг её тело меняется.
Становится телом Фейры.
Тёмно-золотые волосы льются ей на плечи, серо-голубые глаза смотрят на меня широко и дико — но это не её глаза. И всё же я продолжаю слышать своё имя, звучащее так отвратительно, что хочется содрать с себя кожу:
— Ризанд… Ризанд… Ризанд…
— Вот чего ты хочешь? — спрашивает Фейра. — Эту человеческую шлюху — вместо королевы фэйри?
Она улыбается мне страшной, чужой улыбкой.
— Прикоснись ко мне, Ризанд. Давай. Ты ведь хочешь.
Её руки хватают мои и ведут вверх по её телу. Оно тощее, истощённое, как в тот день, когда я впервые привёл её в Ночной двор. Меня передёргивает, я пытаюсь отдёрнуть руки, когда они доходят до её груди, но Фейра — Амаранта — заставляет меня продолжать, пока мои пальцы не смыкаются на её шее.
Я в ужасе расширяю глаза, потому что знаю, что она сейчас заставит меня сделать.
И ни тьмы, ни ночи, ни звёзд. Ничего. Только она и её яд.
— Ну же, Ризанд, — мурлычет Фейра.
Ризанд. Ризанд. Ризанд. Так меня называют только враги.
Это не моя Фейра. Грудь судорожно вздымается.
— Прикоснись ко мне.
Её руки дёргают мои. Под моими пальцами ломаются кости — я убил её. Её тело падает мне на грудь, а где-то в комнате всё ещё раздаётся хриплый победный хохот.
Соль жжёт губы, когда я кричу. В лицо врезается вспышка ослепляющей боли.
Я тянусь к связи — тяну изо всех сил, пытаясь спасти её, потому что больше ничего не умею, — и, к счастью, кто-то тянет в ответ.
Риз!
Этот звук на мгновение заглушает смех. Больше я не чувствую и не вижу ничего — только это. И вцепляюсь в него, позволяя ему вывести меня из кошмара.
Когда я наконец распахиваю глаза, я уже не сплю.
Фейра подо мной.
Мы как-то перевернулись, хотя я не помню, как это произошло. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами — в них ужас и разбитое сердце.
А у неё на шее — мои руки. С когтями.
— Это был сон, — сказала Фейра, когда я пришёл в себя. — Это был просто сон.
Дыхание у неё было таким же рваным, как у меня. Тьма заполнила комнату целиком, но всё ещё давила, сжимала. И только когда Фейра провела рукой по моей руке, выпуская навстречу мне собственную тьму — с примесью ночи и заботы, — мне стало легче.
— Фейра, — повторила она, гладя меня этой тьмой. — Я — Фейра. Тебе снился кошмар.
Мне пришлось собрать всё, что во мне ещё оставалось, чтобы удержаться на звуке её голоса и найти глазами её взгляд. Серый. Сегодня её глаза были серыми, не синими — как в том сне, когда Амаранта заставляла меня… заставляла…
Я почувствовал, как внутри меня поднимается тьма. Фейра вливала её обратно в меня — и я содрогнулся от облегчения.
Она была настоящей. Целой. Живой.
Я её не убил.
Но…
Прикоснись ко мне, Ризанд. Давай…
— Фейра, — выдохнул я едва слышно.
Она тут же кивнула, подбадривая меня.
— Да.
Лицо её было собранным, почти суровым. В нём — решимость, стойкость, сила. Всё то, что я в ней любил. И сейчас она каким-то образом влила всё это обратно в меня, пока я снова не почувствовал под собой землю.
Это была моя Фейра. Я был уверен.
И это моя когтистая рука сжимала её горло.
Я тут же отдёрнул её и отшатнулся назад, опускаясь на колени на смятые простыни и изо всех сил стараясь не дрожать. Собственное тело ощущалось как клетка. Крылья распахнулись по всей кровати позади меня, а руки и ноги стали мне чужими — зверь внутри рвался на свободу, сдирая с меня оболочку фэйри.
Я уставился на подушку и лишь смутно замечал, как Фейра отодвигается и садится рядом. Ещё мгновение назад на этой самой подушке лежала её голова — мёртвая.
— Тебе приснился кошмар, — тихо сказала она.
Она меня спасла. А я убил её — но нет. Она спасла меня. Увидела это… это жалкое состояние. Я огляделся вокруг, по тому, как тьма затопила комнату, было ясно: её достаточно, чтобы пропитать весь дом. Стояла мёртвая ночь, значит, я разбудил её. Я должен был…
Фейра…
Тело дёрнулось.
— Прости, — сказал я и заставил руки снова принять нормальный вид, убирая следы произошедшего.
— Вот почему ты живёшь здесь, а не в Доме Ветра. Не хочешь, чтобы остальные это видели.
— Обычно мне удаётся удержать всё внутри своей комнаты. Прости, что разбудил тебя.
Руки Фейры сжались в кулаки. От злости? Или от чего-то другого?
— Как часто это бывает? — спросила она.
Я повернулся к ней и внезапно понял, как сильно ненавижу это — ненавижу, что она видит меня таким. Голым. Напуганным. Самым жалким из всех фэйри. Далёким от той силы и мощи, которую я пытался передать ей, когда она сама просыпалась в ужасе и переживала худшее.
— Так же часто, как у тебя.
Фейра сглотнула, вглядываясь в моё лицо с той самой добротой, с тем состраданием, которое только она и проявляла ко мне.
— Что тебе приснилось сегодня?
И я едва не разрыдался от одного этого вопроса.
Поэтому просто отвёл взгляд, моргнув, сдерживая жжение слёз, и уставился на Веларис за окнами — мой город, моя жизнь.
— Есть воспоминания из-под Горы, Фейра, которыми лучше не делиться. Даже с тобой.
Однажды я уже признался ей, что меня преследуют всего два вида кошмаров: где Амаранта снова использует меня и моих братьев против воли — и где я слышу хруст её шеи и вижу, как свет уходит из глаз Фейры. Технически она уже знала, что я видел сегодня ночью. Но будь я проклят, если произнесу это вслух. Не мог. Просто не мог. Это было бы хуже, чем пережить всё заново.
Осторожно она коснулась моей руки, возвращая меня к себе. Не требуя правды. Не заставляя. Просто касаясь. Дружески. Так мягко и бережно, совсем не так, как касалась Амаранта.
— Когда захочешь поговорить, — прошептала она, — скажи мне. Я никому не расскажу.
В том месте, где её пальцы лежали на коже, стало тепло.
Она двинулась к краю кровати, но моя рука сама удержала её прикосновение, не давая ей уйти. Ещё на секунду. Ещё одно мгновение…
— Спасибо, — сказал я, сжав её ладонь, а потом всё же отпустил.
Но Фейра…
Фейра замерла.
Потом снова поднялась на кровать, встала на колени рядом со мной, пристально вгляделась в моё лицо — и её губы мягко коснулись моей щеки.
В этом не было ни власти, ни попытки подчинить. Ни грубости. Ни контроля. Ни намёка на то, что заставляла чувствовать Амаранта всякий раз, когда дотрагивалась до меня.
Нет. Поцелуй Фейры был нежным.
Заботливым.
Не для неё — для меня.
Я не мог поднять на неё глаз, когда она слезала с кровати. И не смог, когда она в последний раз задержалась в дверях, прежде чем уйти. Даже после этого я долго не двигался. Тело было одновременно тяжёлым и невесомым. Я думал о её поцелуе. О своей паре. О том, что она увидела меня в самом худшем состоянии — и не отвернулась, не вздрогнула, как делали все остальные. Даже Мор, хотя и была ближе всех, никогда не видела меня вот таким.
Простыни были ледяными, когда я наконец опустился на них, позволив крыльям свисать с кровати как им вздумается. Звезда, падая сквозь тьму, приземлилась прямо на подушку. Я намотал её свет на палец и отпустил — она снова ускользнула куда-то в ночь.
Она поцеловала меня.
И где-то глубоко во тьме моя душа подумала, что, возможно, это не просто нормально.
Это, возможно, чуть больше, чем просто нормально.